Да пошли вы все!.. Повесть
Шрифт:
– Да нет, обрадовал Иван Ильич, - ещё не успел и мало соскучиться.
– Как медик рекомендую тебе, - выдал разносторонний доктор устный рецепт здоровой жизни, - женись, - и, чуть помедлив, добавил: - а как опытный мужчина предостерегаю: не вздумай!
Они дружно рассмеялись. Один – тому, что избавился от половины и стал целым, второй – что, слава богу, приспособился и хоть изредка мог стать целым. Иван Ильич на правах хозяина набулькал по полстопаря, а Курочкин, подняв стаканчик, повертел его и, любуясь игрой эликсира, предложил первый и самый простой в их положении
– За болящих телом и духом!
– Нет, - возразил Иван Ильич, - только телом. Убогость духа – понятие абстрактное и сугубо индивидуальное.
Пётр Алексеевич молча согласился, радуясь завязавшейся с самого начала плодотворной интеллигентской дискуссии.
– Вздрогнем!
Они выпили, поморщились, дружно занюхав лимоном, и, не сговариваясь, не менее дружно принялись за армянскую закуску, набирая духу для долгожданного кукарекания. Когда пельменей осталось всего ничего, доктор, облизав усы и вилку, отложил её и сам налил по второй.
– Ты далеко ушёл за сорок? – поинтересовался у младшего.
– Наполовину, - не стал скрывать пройденного пути Иван Ильич.
– Мудрецы, которые только и делают, что говорят, учат, что сорокалетие – пик человеческой активности, годы наивысшей творческой отдачи, и именно поэтому, чтобы реализоваться полностью, надо к этому десятилетию освободиться от всех пут: любовных, семейных, материальных, производственных. Это время гармонии разума с душой. Сознавайся, что ты уже успел облагодетельствовать человечество?
Иван Ильич задумался.
– Без повторения и не сообразишь сразу, - не стал хвалиться своей творческой активностью. – Опять за Дарьку, - поднял малоёмкую посудину и чокнулся с собутыльником. Они выпили и в этот раз зажевали горечь кислым лимоном. – Ты меня напугал и расстроил, - вернулся к теме облагодетельствования. – Пол- отведённого срока прошло, а похвастать нечем. Есть, правда, несколько десятков изобретений, и сейчас вот придумал, скажу, не хвастая, неплохой прибор для нефтегазовиков, и, пожалуй… всё.
– Ты, что ли, физик? – попытался догадаться ветеринар.
– Не совсем, точнее назвать – электронщик, - с гордостью поправил Иван Ильич.
– О-го! – уважительно воскликнул Пётр Алексеевич. – Завидная профессия, мозговитая.
Электронщик не стал возражать против основного постулата, но добавил маленький штришок:
– Лучше бы такой была наша зарплата. – Наткнул на вилку оставшуюся пельменину, отправил под усы. – Да и не это главное! – Курочкин ждал продолжения. – Главное и обидное то, что наши придумки, каких ни у кого в мире нет, у нас никому не нужны – ни государству, ни олигархам. Так что – работаем в архив.
– Свалил бы за бугор, - посоветовал занятый по горло ветеринар, - там вашего брата, судя по СМИ, с распростёртыми объятиями и кошельками принимают.
Иван Ильич механически заглотил одну пельменину и по-русски заел лимониной.
– Характера, наверное, не хватает, - сознался в главной своей слабости. – Пока собирался, сомневаясь и стыдясь самого себя, нас без причины засекретили, чтобы не рыпались. Теперь не только свалить, в отпуск туда
– Наверное, и наш пресловутый патриотизм тормозит? – подсказал ещё одну причину Пётр Алексеевич.
Иван Ильич хмыкнул:
– Причём здесь патриотизм? Ты что, понимаешь его как беззаветную преданность государству, власти?
– Ни в коей мере! – энергично возразил старый архивный патриот, но молодой его не слышал.
– Куприн, Рахманинов, Шаляпин, Солженицын и масса других великих людей России были там патриотами побольше всех здешних великих коммунистов СССР. Эмигранты первой и второй волны отличались таким высокодуховным патриотизмом, какой большевикам и невдомёк был.
Курочкин виновато заёрзал на стуле, а Дарька открыл глаза, проверяя, не нужна ли хозяину помощь.
– Да не кипятись ты! – вскипел доктор. – Согласен! – и в качестве аргумента прихлопнул ладонью по столу. – Измельчал наш народ за многие разорительные уничтожительные годы перестроек и реорганизаций, да, измельчал! Утратил настоящее чувство патриотизма, заменив навязанным бесчувственно-плакатным, да, утратил! Оно стало даже чем-то постыдным перед ложным авторитетом Запада, всё равно, что унизительное клеймо для недоразвитых. Согласен! – Пётр Алексеевич замолчал. И вдруг опять ударил по столу ладонью и с убеждённой силой произнёс: - Но не хочется соглашаться! До какой же степени надо деградировать, чтобы стало стыдно за революцию, за сталинскую индустриализацию, за Великую Отечественную, за то, что ты русский! Люди наши сделались не советскими и не капиталистическими, а так, ни рыба, ни мясо – приспособленцами без Родины и племени, эгоистическими потребителями, хватунами без зазрения совести, чурающимися общества. – Он тоже заел нахлынувшую горечь долькой лимона. – Генно-модифицированная массовой культурой поп-нация! Современные патриоты уж точно предпочитают любить Родину оттуда.
– Ну, ты уж совсем! – решил урезонить друга Иван Ильич и сам сорвался ещё грубее: - Народ наш стал дерьмом, и я, единичка народа – тоже, значит, дерьмо! – покаялся вдруг по-русски, опьянев от малой толики, усиленной нервной дневной встряской. – И я не хочу такой Родины, - и тут же без перерыва: - но никогда от неё не откажусь. В дерьме живём, дерьмом называемся, дерьмо делаем, спрашивается: зачем живём?
– Ну, ты уж точно совсем! – определила другая единичка дерьма. – Давай-ка, для ясности разделим понятие патриотизма на три.
– Давай, - разрешил Иван Ильич, - дели.
– По моему сермяжному понятию, - начал классификацию патриофил, - патриотизм вообще включает, во-первых, любовь к малой родине, с маленькой буквы, но с наиболее близким понятием. К той, где родился и жил хотя бы до оперения, где узнал первую любовь и верных друзей, где жили предки, природа которой запечатлелась в памяти навсегда как что-то райское, воспоминания о которой щемят сердце, что называется отечеством.
Иван Ильич вздохнул огорчённо: