Да пошли вы все!.. Повесть

Троичанин Макар

– Никакого заявления нет! – твёрдо стоял на своём Павел Андреевич, отказавшийся от дальних заманчивых стран. – Спроси Михаила Владимировича.

Тот недоумённо пожал плечами:

– У меня – нет.

Покраснев от невольной лжи, Иван Ильич решил выпутаться новым ходом:

– Викентий Алексеевич уходит в политику…

– Это ещё когда будет! – с несвойственной ему стремительной реакцией отказался и Брызглов от неведомых берегов. – Да и будет ли? – засомневался сам, ещё недавно утверждавший без сомнения, что политика – его стезя. – Лучше

повременим с моим сокращением.

Красный как рак бедный Иван Ильич сидел и ёжился под расстрельными взглядами ожесточившихся сотрудников, ушедших в глухую личную оборону – они уже начали ненавидеть будущего руководителя.

– Кстати, берусь один полностью обеспечить математическим обоснованием любые конструктивные разработки, - тактично намекнул Брызглов на возможность избавиться от Божией жены.

Но не так-то просто! С шумом и грохотом выскочила из-за перегородки Жанна Александровна, ожгла хитреца синим пламенем и отчеканила, глядя на него в упор:

– Тогда тебе придётся вкалывать не только за меня, но и за Михаила.

Урабатываться за троих Викентию Алексеевичу не хотелось, и он попятился назад:

– Так я не про тебя… я так… вообще…

– Ну, а если вообще, - распалилась обиженная женщина, - то почему бы тебе не присмотреться к некоторым, в частности, не обременённым семьёй? – прозрачно намекнула в свою очередь на недруга Азаряна.

Но за него вступился сам претендент:

– Азаряна не отдам, и не надейтесь.

Все затаились, не глядя друг на друга.

– М-да! – высказался, наконец, и Божий. – Ситуация патовая – сокращать некого.

Тогда нашёл выход Шматко:

– А Колю? Он тоже не женат.

Брызглов недовольно сморщился, покачавшись взад-вперёд.

– Мало ли, что не женат! – Мыши не было ни слышно, ни видно. – Зато он – сын академика.

– Ну и что? – возмутился демократ Иван Ильич. – У нас все равны.

Прожженный политик скептически посмотрел на него.

– Естественно, - подтвердил мнение народа. – Все академики равны, все генералы равны, все трудяги равны и все директора равны. Но работяги и директора уже не равны. Так было испокон веку и так будет всегда. Вспомни, как было до революции.

Иван Ильич, сколько ни напрягался, вспомнить не смог.

– Нашёл, что вспоминать, - нервно засмеялся Шматко. – Это когда ещё было!

– Так мы всей страной туда идём, - объяснил знаток истории не помнящим её. – Оттого всё чаще встречаются пронафталиненные дворяне. Как дойдём, так повернём обратно и – вприпрыжку за всем миром.
– Божий хмыкнул и заинтересованно посмотрел на политика-демагога, представив, наверное, как они все, упираясь, бегут задом наперёд. – Тогда и представить нельзя было, чтобы все были равны, и директором вдруг стал чернорабочий, а академиком – какой-нибудь мелкопоместный инженеришка.

– А Ломоносов? – неотразимо выстрелила Жанна Александровна.

Брызглов медленно повернулся в её сторону, снисходительно улыбнулся и отпарировал:

– Ломоносов – уникум, после

него Ломоносовых больше не было. И его тогдашние академики за своего не признавали. У каждого была своя родовая ниша и свой трудовой удел. Это сейчас у нас государством могут управлять кухарки, не говоря уж про лейтенантов и подполковников. А тогда, если у тебя свиное рыло – не смей! Вот и имеем, что имеем. Нет, - Брызглов поправил аристократическую причёску, - история не зря учит: яблочко от яблони недалеко падает, и хорошие академики выходят из семей академиков, успешные директора – из семей директоров, талантливые учителя – из семей педагогов, а работяги – из работяг. Возьмём, к примеру, артистов. Вы знаете хоть одного народного, у которого сын, или дочь, или внуки не были бы тоже комедиантами или певцами?

Некоторые не знали ни того, ни другого, в том числе и Иван Ильич, но помалкивали, не желая прослыть дремучими охломонами.

– Причём по утверждению других народных, - продолжал знаток богемы, - все потомки являются оригинальными и талантливыми, своеобразными и индивидуальными артистами, обязательно не похожими на предков. Вы представляете, как бы оскудела и даже захирела наша театральная и другие поп-культуры без многочисленных неоскудевающих творческих родов? – Он помолчал, чтобы слушатели осознали. – То же самое и в науке. Так что с Колей повременим. Иван Ильич, ты, сам-то, из каких вылупился?

Усиленно поёрзав на жёстком стуле, потупив бесстыжие глаза, анкетируемый скромно признался:

– Из работяг, - его родители были рядовыми инженерами-трудягами.

Все осуждающе уставились на него как на виноватого, как будто он подло надул их, оказался со свиным рылом, пролезшим в благородный ряд.

– Что я, сам, что ли? – вскричал ущученный Ломоносов. – Больно-то мне надо! – Но никто не поверил, что не сам и что не надо. – И вообще, - обиделся Иван Ильич до глубины сермяжьей души, - раз некого сокращать, я сам сокращусь!

– Ни-ни! Ни в коем разе! – завопил горячий Азарян. – Если ты уволишься, то нас, тем более, всех под гребёнку. И не думай! – И посоветовал, добрая душа: - Влез в лямку, так тяни! Вот так у нас: кто больше всех вкалывает, кто старается, того быстренько, пока не опомнился, в коренники, а рядом ленятся, чуть потягивая упряжь, многие пристяжные, вместе с кучером понукая коренника.

Все пристяжные разом облегчённо завздыхали, зашевелились, разрешив к всеобщему удовлетворению тяжкую проблему сокращения штатов.

– Иван Ильич, - просящим медовым голосом обратилась Жанна Александровна, - я пойду, может, что новенькое узнаю.

– Конечно, конечно, - разрешил самозванец, - может, то, что тебе раньше наболтали, окажется туфтой?

Она улыбнулась, простив будущего шефа за явную грубость, и удалилась, почти не шевеля ягодицами из уважения и скромности.

– Мне бы тоже, - начал виноватой скороговоркой Шматко.

– Вали! – оборвал его претендент. – Всех отпускаю! – разъярился. – Глаза б мои вас не видели!