Цвингер
Шрифт:
— Да, мы в прошлом году сюда переехали жить.
Коммунар был так потрясен близостью представителей нового, равноправного и справедливого общества, что, ухватив за плечо Вику, распрямился, ойкнув, от своей раскопанной мостовой, и они пошли вдвоем на Люку смотреть.
Зашли за угол. Виктор показал Оливье за углом Люку, которая их не замечала, а металась в беспокойстве: высокая шея, прическа — будто купальная шапочка из прядей, воздушная, придерживаемая тонкой сеткой, наполненная на затылке начесом. Прямо надо лбом волосы расходились, как лучики солнца на детском рисунке. Подведены глаза, платье обливает торс, нечто косулье или египетское в стати. Короче,
Довольно скоро случилось, к изумлению Вики, что мама как-то не вздумала переживать из-за машины, которую из баррикады выпростать оказалось невозможно, и они уселись в бистро и о чем-то заспорили. Разговором явно правил некий быстрый демон. Слова хватались за все предметы и касались разнообразных тем, звуки накрывали друг друга, взгляды взлетали и опадали на стаканы и тарелочки. Свою маму Вика в таком состоянии не видел никогда. Видимо, Оливье довел ее своими разглагольствованиями до невыносимого раздражения. Она даже раскраснелась вся. А Оливье говорил и говорил, быстро, речь его состояла из стольких обрубленных слов и сокращений, что Вика на лету очень мало что успевал понимать. Мама почти не переспрашивала. Видно, что-то она улавливала, а другое угадывала. Немало, видимо, парень всего ей странного насообщал. А Люка обожала ведь учиться и узнавать, особенно — новую лексику.
— Но это возмутительно. У нас был митинг во дворе Сорбонны, они влетели, похватали всех, арестовали Жака Соважо.
— При чем здесь моя машина?
— Надеюсь, она не пострадает. Вы ее видели там?
— Да, во втором ряду справа. Я бы хотела взять ее и уехать.
— Что вы, сейчас разобрать наши ребята ничего не дадут. Мы уходить не будем, ждем этих мерзавцев. Только что во дворе выступал председатель профессорского профсоюза Ален Жейсмар. Сказал — профессора нас поддержат. Сартра пустили в оккупированную Сорбонну, он с нами.
На столе быстро пустел графинчик красного вина. Официант сказал, заменяя на полный: «То же, кариньян». Вика сидел рядом и все хуже насупливался, хотя ему взяли блин с сахарной посыпкой и кока-колу. Насчет кока-колы Оливье высказался, что это совершенно против его личных принципов, империалистическое питье, но у вас, верно, Люси? Наверно, говорю, у всех у вас в СССР с рождения такая идейная закалка, что можно?
— Какая-какая закалка? — сказала мама. — Это во мне никак идейную коммунистку ищут? Так очень напрасно.
Парень не то не ждал этого афронта, не то, напротив, ждал. Он все больше заводился и теперь уже поддевал и подзуживал Лючию по всем пунктам поочередно — и что советская, и что антисоветская, и что записывает ребенка в Альзасьен.
— В частную школу? Как раз сейчас, когда все порядочные люди, учителя — выступают против выморочного режима? Против старорежимного образования?
— Да-да, а мы уже насытились новациями. Нас, если можно, туда, где бастовать не будут. С частной инициативой дело иметь лучше. Мы от общественной собственности сюда в Париж к вам еле выдрались. И от общественного образования.
— А мы наоборот. Мы за школы, открытые и для девочек! Мы боремся за смешанное образование во всех государственных и частных школах Франции!
Тут Вика был в принципе с Оливье согласен, но подал голос:
— В Альзасьен девочек полно. Я в коридоре видел.
— Вот именно, Оливье. Вы снова попали в небо пальцем. Потому что в Альзасьен смешанное образование с девятьсот
— Ну! Вы нашли себе даже и раздельную школу в социалистической стране! Какая реакционность. Или ваши родители. Но это же просто неслыханно. Вы стремитесь защищать все обскурантское, буржуазное, темное и религиозное. Не могу поверить, что вы приехали из страны, где были даны людям первые свободы.
— Первые свободы даны были людям у вас во Франции. Вы, французы, первые сумели церковь отогнать в поганый угол. От управления государством.
— Ого! Согласен. А вы, Люси, такой замечательный у вас французский, где учили?
— В Киевском инязе, где ж.
— И это было общественное образование, да? Вот именно потому наши студенты и выходят на улицы! Бороться за то, чтобы у всех образование было таким, как у вас. Новаторским, равноправным. Ведь это ваш великий революционер Лев Троцкий писал: «Революционный вихрь в первую очередь раскачивает верхушки деревьев». Он имел в виду студентов. Уж Троцкого-то вы небось там наизусть у себя учили? Помните, как он зовет студентов и интеллигентов «легкой кавалерией»? Именно в университетах сыновья и дочери правящего класса в первый и, может быть, в последний в жизни раз чувствуют себя свободными от предрассудков взрастившего их буржуазного общества. Вы, получившая плоды этого чуда, вы, видевшая все это прекрасное в действии, — сейчас уступаете то, что кровно завоевано? Готовы все это сдать волчьему и усталому, сдыхающему капиталу?
— А я не люблю кровной завоеванности, выходов на площадь.
Я страшусь толп.
— Так. А если толпа берет город в руки?
— Помню я толпу в пятьдесят седьмом в Москве. Когда толпа берет в руки, это уже не руки, а лапы. Расхаживаете с портретом Мао, а он не лучше Гитлера.
— Ну, я пошел, до свидания.
— Да погодите. Что вы за своего Мао обижаетесь.
— Гитлера вообще уже нет, и идеологии его нету. Сверхчеловек Ницше и всечеловек Достоевского погибли во Второй мировой войне — забили штыками друг друга в рукопашной, свалившись под бомбежкой в один и тот же окоп. Третий рейх и Третий Рим уничтожили друг друга. Экзистенциальный человек Сартра отвечает за все и вся.
— Почему! Отвечают за безобразие ваши обожаемые китайцы. Скажите, что страшнее хунвейбинов? И вообще страшней толпы, вершащей расправу и суд? Вот вы горланите: «Расправимся с де Голлем!» А мне де Голль помог сюда приехать. И вообще для нас, живших в советском раю, свобода была — что, думаете? Конечно, «Голос Америки», «Радио Свобода» и «Немецкая волна».
— Что? Немцы? И голос этой империалистической Америки? И «Радио Свобода», вообще ЦРУ?
Парень так разогрелся, что все вскакивал с места, угрожая, что вот-вот и уйдет. Приподнимался и снова садился — пугал Лючию.
Однако не уходил. Они теперь бушевали насчет общества потребления.
— Ага, вам общество потребления не нравится! Вы бы в нашем обществе злоупотребления пожили! Вы тут думаете, что la vie est ailleurs, что жизнь — в другом месте. Ваше счастье, что вас в это место не отправили насильственно в теплушках! Там бы поумнели!
— Что вы, Люси!
— И не надо меня за руки хватать!
— А, я вообще уйду! До свидания! Вы не видели и рассуждаете. Вы не были в бидонвилях в Нантерре и в Нуази-ле-Гран. Из нашего нового университета в Нантерре виден такой бидонвиль. И мы с товарищами — с Сержем, с Жюли — собираемся идти в народ к рабочим и к этим эксплуатируемым…