Цвингер
Шрифт:
— Ты ни насколько не понимаешь. Хотя, не скрою, правильна твоя догадка, что она на меня в последнее время рассердилась… О, кстати, можешь выслушать меня, Наталия, потому что дело серьезное? Ты только извини, не знаю, как тебя просить. Знаешь, Наталия, мне бы не хотелось, чтобы о Мирей появился репортаж в твоей газете.
— С ума ты, Виктор, что ли, сошел! Неужели я о твоих делах в газету писать буду или кого-нибудь допущу! Подумай! Ладно, давай. Держись. Самое позднее — после обеда попаду к тебе на квартиру и позвоню. Я все думаю, что какой-то не слишком обычный кавардак у тебя в квартире. Я с тобой оттуда поговорю? Сегодня, как вернусь
На что она больше пригодится в Милане? Как это она сказала? «Совсем собралась ехать». Сразу в душу залилось теплое молоко. Нет, не вынесу, нет, хочу ее. Мне так тут жизнь не мила, что плевать на остальное. Кроме твоей тонкой шеи и тоненьких рук, которыми ты обнимешь, которыми рано или поздно ты обнимешь меня, и притягательный дремотный запах… Виктор, постой, а какой же запах, с позволения спросить, ты способен обонять? С этим носом! Знаешь, насморк по-старославянски называется «нежить»? Нежить, то есть не жизнь… Ладно! Способен унюхать или нет, это не ваша забота! А моя! Договорился с девушкой, пускай девушка приезжает. Зачем какие-то квартирные осмотры. Как Нати может вообще угадать, что за взбрык произошел у упрямой секретарши?
Хотя, да, странновато, что Мирей не отвечает на звонки.
Наверно, следовало бы искать Мирей, решительно искать. И конечно, я должен сообщить о происходящем Бэру…
Да! Позвоню ему. Э, что за черт, и Бэр тоже трубку не взял.
Не нравится мне вся эта история, ох как не нравится.
Виктор подергал себя за ухо, вздохнул, нажал кнопочку «Ульрих».
— Ты знаешь, Варнике, тут что-то, вообрази, вокруг меня прямо детективное заваривается.
И Вика выкладывает Ульриху, почти исповедуясь, весь бедлам: исчезновение Мирей и Бэра, рассказ о ералаше в квартире, а также про разбитый компьютер и что исчезло расписание.
Несомненно, Ульрих, слушая, протоколирует по пунктам на блокнотный лист.
Его только пусти, дай порешать психологический практикум.
Узнав о пропаже секретарши агентства, он досадливо вскрякивает:
— А чего же ты вчера молчал? А кто там ее ищет в Милане? Кто из квартиры твоей звонил?
— Сотрудники газеты «Стампа» тоже ищут…
— Какие сотрудники?
— Ты их не знаешь…
Ни про интрижку с Мирей, ни про чувства к Наталии неохота Ульриха в курс вводить. Вот так в стародавнее время он ни слова не сказал Ульриху про Антонию.
Хотя, как подумаешь, безумие. Ведь не исключено, что, доверься он тогда, Ульрих смог бы помочь. Может, и нашли бы ее. С интерполовскими-то связями!
Но Вика простеснялся, просомневался. Не мог преодолеть свой нрав. Ну и боялся, ясно, Антонии повредить. Интерпол все-таки.
Ну, дело давнее. Напрасно терзать себя. Да, Виктор всю свою жизнь простеснялся чего-то. Проробел перед Ульрихом. Проопасался Ульриховой ревности. Пропрятал свои любови.
Как сердцу высказать себя? Поймет ли другой, чем мы живем? Ну, может быть, и поймет чувством сердца. Но только смотря какой «другой». Не такой же долдон, как Ульрих.
— Я с позавчера работаю секретарем твоим, — говорит Ульрих. — Диктуй мне сотовые телефоны Мирей и Бэра. Инструкция от адвокатши по твоей позиции в переговорах с болгарами придет сегодня вечером, максимум завтра утром. Надеюсь, ты не ввязался в паршивую историю с Конторой. И мне, увы, пришлось
Заказываем кофе, тосты и сок прямо в номер. Если и был назначен сегодня, во вторник, деловой завтрак, меня на нем никто не увидит. И бог со мною. Все лучше, чем прийти в ресторанный зал и по перепутке усесться завтракать совершенно не с теми.
Да. Все правильно. Ульрих работал в Интерполе. Мама тоже ему не во всем могла, вероятно, доверяться. Думаю, она не говорила знакомцам, где работает муж, а также где он в годы молодости числился.
В тот памятный день в Париже, в мае шестьдесят восьмого, в день короткого знакомства с никогда уж после не увиденным Оливье — могло ли Люке прийти в голову отрекомендоваться супругой флика? Да Оливье бы с нею и двух минут не проговорил…
Мама как раз сдала на права. Это были первые выезды. Вика жутко гордился и мамой и машиной. В СССР он с такими людьми и знакомств не имел, у которых машина была, — а тут собственная! Своя! И за рулем мама! Курточка по локоть! Вика участвовал в мамином ликбезе, заучивал с ней знаки, а на дороге подсказывал, что впереди, что сбоку справа. Давал маме сомнительные советы. Отходили от припаркованной машины оба взмокшие. Ввертываясь в узкую щель, Люка всякий раз просила Вику глянуть, не цепляет ли столбы и бордюры. Вика старательно смотрел. Хотя, как правило, не в ту сторону. Так что мама бесилась. Оставляя с облегчением авто, они стреноживали его внутри длинным капканом педаль-руль. Виктор заведовал капканом, Люка — ключом от капкана. И вот в свою первую парижскую весну собрались в центр. Путь их лежал недалеко — из девятого в шестой, это километра четыре. Радио, правда, с утра бубнило что-то о беспорядках в городе и на транспорте.
— Обещают остановить метро. Опоздаем на встречу с завучем. Давай уж возьмем машину. Напишу на бумажке путь, на какую улицу поворачивать, будешь лоцманом.
Отправлялись они, с мучительными сборами, записывать Виктора в школу. Надо было определиться к осени. Откуда-то возникла идея знаменитой школы Альзасьен. На обсуждение, решение и перерешение ушло начало мая.
— А может, лучше, чтобы было близко, у дома. Я сама еще в Париже не обжилась, тут еще за Викой ездить.
— Сам будет ездить туда на метро, не маленький, десять лет! Пусть уж идет в Альзасьен. Будет у него немецкий пристойный. И вообще школа прославленная, с литературным уклоном.
На Люку подействовало, что в школе учился Пруст (хотя потом Вика, попав в этот самый Эльзасский коллеж, следов Пруста там не нашел, а нашел Андре Жида).
Ульриху устроили экстренное сборище на работе как раз в день, когда надо было идти поступать. Вика с Люкой собрали моральные силы и вдвоем отправились десятого мая к десяти утра на прием к завучу Альзасьен, на улицу Нотр-Дам-де-Шан.
Масса людей, шум, суета, толпа. До чего суматошным кажется город, сказали Вика с Люкой, когда мы впервые в центре за рулем, нервничаем, не успеваем прочитывать названия улиц. Просто с ума сходим. Такое впечатление, будто все горожане перешли с тротуаров на проезжую часть. Дикое чувство. Толпы тысячные всюду. А с чего бы им толпиться в будний-то день.