Цвингер
Шрифт:
— Вода, увы, просачивалась и в ящики.
— Ну да, я только что вмонтировала фото Тициана «Динарий кесаря» до реставрации, получено из музейного фонда.
— Бедный «Динарий». Вся краска вспучилась. Жалусский его тогда заснял, у нас дома этот снимок был, дед показывал. Я думал, зачем водой заливали?
— Это санация, рекультивация. Закачивали воду, нейтрализовать радоновые выхлопы, которые породами в отвалах выделяются. А вообще там экологические проблемы — без конца. Кислотные растворы. Радиоактивные шлаки. Озера-отстойники. Отработанная вода. Это и до сих пор. Поезжайте к озеру Цвирцшен.
— Много раковых заболеваний?
— Конечно, много. Те, кто получил не очень большую дозу, болеют через годы. А так вообще самое типичное — это силикоз. Но у многих, кто там работал, лет через десять — двадцать открывался скоротечный рак: лейкемия или рак мозга. Процент заболевающих в этой части Саксонии выше, чем среди выживших в Хиросиме и Нагасаки.
— Боже мой, Ребека. Дед мой тоже сгорел от рака крови, ему не было и шестидесяти. Кто знает, с чего это взялось. Он в той воде бултыхался. В штреках копошился дни и ночи, картины искал.
— Виктор, кто может сказать, что на самом деле было и от того ли болезнь. Он же недолго там пробыл. И была ли шахта урановой? «Сикстинская мадонна» больше года в ней прожила, однако ничего, гуляет по облакам в полном здравии.
Очень интересно. Но ближе к делу, к болгарскому архиву. Виктор спрашивает, можно ли ему получить этот каталог Дрезденки.
— Конечно. А скоро будет выходить и каталог «Грюнес Гевёльбе», но его делаю не я. Его делает одна моя коллега. «Грюнес Гевёльбе» отреставрировали и уже вот-вот откроют. Ну и готовится печатная продукция.
Ребека тут же звонит по сотовому этой подруге. Ты дома? Можешь нам искалкой в компьютере поглядеть? Как? Фамилия Жалусского в ранних документах упомянута, а дальше о нем ничего не говорят? Вот вам, Виктор. Что, Луиза? Виктор, Луиза об этом как раз примечание пишет, что в начале пятидесятых советская сторона прислала в Дрезден здорово отредактированный список участников спасения.
— Чисто арийский, предполагаю, списочек.
— Да, — говорит Ребека, — можете себе представить, начало пятидесятых. Государственный антисемитизм в СССР. Кстати, Виктор, я хочу задать вам наивный вопрос. Но кого мне еще спросить. Неужели после того, что сотворили с евреями мы, немцы, и после того, как глубоко и решительно мы, немцы, раскаялись в преступлениях, — была нужда воспроизводить ту атмосферу, которая царила у нас? Антисемитскую истерию?
Что ей ответить? Антисемитизм — необъятная тема. Куда нам за нее браться сейчас. Хотя вдруг — смешной взбрык — момент из детства. Как Вика сам развел антисемитскую истерию. А было это так. Все в доме посходили с ума. Шептались: Синай, Иордан, Дженин-Наблусские сражения. Беспрерывно был включен радиоприемник. Всю неделю взрослые не отходили от радио. В буфете таяла горка сменных батарей. Шел июнь последнего их киевского, шестьдесят седьмого года. Мама возмущенно задрала скатерть: ах, он, оказывается, снова под столом!
— Гоните! Гоните! А я буду антисимит! — выпаливает из-под стола Вика. — Сима перочинный ножик обещал купить в «Спорттоварах», а не идет! Сам все слушает про войну, про антисимитов слушает! А мне в «Спорттовары»! А дед не идет. Тогда я буду против Симы, то есть антисимит!
— Ну, Ребека, это
— Это Шталин сказал?
— Да. Как вы выражаетесь, Шталин. Собственным ртом в тридцать шестом году. А после войны Сталин использовал антисемитизм для укрепления курса на реставрацию монархии. Наряду с православием, возвращением погон и введением ритуалов, имитирующих церковные. Предполагалось переместить черту оседлости в Биробиджан.
— Интересно, до какой степени это понимали евреи.
— А они, то есть мы, готовы ко всему. И на расстрел шли, кажется, не ища объяснений, не спрашивая причину.
— Да… Сколько раз мы слышали вопрос: «Почему евреи шли на бойню как бараны?»
— Так это же после какой подготовки! В Германии, знаете лучше меня, евреев низвели до уровня насекомых. «Евреям запрещается ходить по тротуарам». «Еврею запрещается иметь канарейку». И ваши родители при встрече с евреем испытывали брезгливость, даже не будучи антисемитами. Общественное сознание моделировали так, чтобы еврей стал всем и каждому отвратителен. Чтоб его право на жизнь становилось сомнительно даже и для него самого.
— Знали бы, до чего трудно жить нам, потомкам, немцам: целой жизнью пытаешься искупить. Да зачем моя жизнь… В сравнении с теми жизнями…
— Ребека, только ли немцы? А прочие нации? А Америка? Помните воспоминания Голды Меир о конференции в Эвиане? Она сидела в роскошном зале и слушала, как делегаты тридцати двух стран поочередно объясняли, что они хотели бы принять еврейских беженцев, но что, к несчастью, не могут. Как будто не понимали, что «квоты» — живые люди, которым предстоит оказаться в концлагерях.
— Но человечество еще не знало…
— …что евреев ждали не лагеря, а печи.
— Рузвельт хотел открыть двери беженцам. Но Дженкинс обвинил президента of going on a visionary excursion into the warm fields of altruism.
— Ребека, у нас есть в новых поступлениях. Тоже в тему. Вот сэмплер с синопсисом.
25 апреля 1943 года. Пасхальное воскренье. На Бермудах прошла встреча на государственном уровне. Кругом цвела сирень. Договорились. Конференция, посвященная судьбе евреев Европы, решила не решать ничего… Не будет ни воззвания к Гитлеру, ни предложения нейтральным странам выступить посредниками, ни предложения обменивать немцев, захваченных в плен, на евреев… Через несколько дней — седьмого мая — немцы потопили в крови Варшавское гетто. Пятнадцатого мая один из руководителей Всемирной еврейской организации Шмуэль Цигельбойм покончил с собой в Лондоне, оставив письмо: «Ответственность за уничтожение польских евреев лежит на правительствах союзных государств, которые не предприняли ничего, чтобы предотвратить это преступление».