Чудовище

Соколов Михаил

– С позиций стороннего наблюдателя она не может являться идеальным средством шантажа. Видите ли, - он все же решил уточнить, улавливая мое сомнение, - если у людей нашего круга есть враги, то их можно пересчитать по пальцам. Никто не скрывается. Всё это люди определенного положения в обществе. И мы всё друг о друге знаем.

Шантаж возможен относительно кровных родственников. Ирина Константиновна ещё не успела закрепить свою связь с семьей, так сказать, кровно. Ну, вы понимаете...

– То есть, пока нет детей, она все ещё посторонний человек?

– Грубовато, но верно. Мы не можем позволить

себе чувств, как простые люди. Слишком высоки ставки. Цена ошибки всегда одна: положение в обществе и жизнь.

Я видел по лицам присутствующих в зале, что они совершенно согласны с Курагиным. Лица комментировали его слова по-разному, но согласие наблюдалось у всех. Григорий, например, багрово сопел, возмущенно выкатив глаза. Младший братец Иван, напротив, сидел бледный, внешне спокойный, и только щель сжатых губ, прорезавшая его рот, выдавала скрытый накал непонятных мне эмоций. Катенька же нервно стреляла глазками, но, заметив мое внимание к себе, быстро улыбнулась, нервно облизнув язычком верхнюю губку. Другие пять одинаково солидных мужиков и девица, наверное, чья-то секретарша, благожелательно внимали боссу. От серьезности слов Курагина и от серьезности слушателей мне стало так противно, что дальше некуда.

– И не бывает исключений?
– поинтересовался я.

– Отчего же?.. Но исключения, как мы знаем, всегда подтверждают правила. Руководствуются в жизни все-таки правилами, а не исключениями.

В этот момент вернулся Григорий и протянул мне фотографию.

Девушка в джинсах, кроссовках и свитере сидела верхом на лошади и, подбоченясь, сверху вниз смеялась в объектив. Лицо округлое, губы полные, румяные. Глаза?.. Глаза, может быть, и серые, но из-за густых ресниц кажутся темными. И было в ней что-то такое... Я не мог найти слово. Она была не просто красива, не просто изящна и мила.

В её лице светилось что-то особенно ласковое и нежное.

– Вы давно были знакомы с вашей женой? Я имею в виду до свадьбы? вежливо обратился я к Григорию.

Он угрюмо оглядел меня погасшими глазами (один заплывал все сильнее) и все же ответил:

– Недели три.

– А кто-нибудь из вашей семьи был с ней знаком раньше?

– А тебе зачем?
– тут же взбрыкнул он.

– Григорий!
– Окрик отца усмирил сына.

– Нет, никто не был знаком. Все познакомились с Ириной перед нашей свадьбой.

– Очень хорошо, - сказал я, думая о том, что было бы интересно увидеть воочию эту диву девятнадцати лет от роду. Надеюсь, мне это удастся.

Я ещё раз взглянул на фотографию. На лице девушки играла сдержанная радость. Не конкретно в легкой улыбке, тронувшей её полные губы, даже не в блестящих глазах, во всем её существе, казалось, затаился, готовый вырваться - дай только повод, - смех. Повода не было, и лицо Ирины пока только светилось от избытка переполнявших её чувств.

Я с трудом оторвался от фотографии. Я понимал, что помимо воли начинаю заинтересовываться этим делом. Хотя, если признаться, умопомрачительная сумма оклада плюс ко всему вообще в голове не укладывающийся размер гонорара за возвращение девчонки настраивали меня на легкомысленный лад. Во все это было невозможно поверить... Впрочем, что я теряю?

Открылась дверь в коридор, и вошел величественный старец лет семидесяти, одетый буквально

в камзол. Или ливрею.

– Ужин подан!
– провозгласил он.

– Кто это?
– удивился я.
– Вы мне не говорили...

– Совсем упустил из виду. Это наш мажордом, Семен Макариевич. Раньше он работал в Кремле, но, как выяснилось, я плачу больше.

– Не может быть!
– Я попытался скрыть легкую издевку.

– Может. Вы, надеюсь, будете с нами ужинать?

– Всенепременно.

И ужин не обманул моих ожиданий.

Препровождаемые мажордомом, все вошли в столовую, где уже горели вдоль стен электрические канделябры, а на столах - такие же подсвечники. В чулках и лакированных туфлях, разноцветные, одной масти с мажордомом, стоял вдоль стены десяток лакеев, и напряжение предстартового ожидания застыло на их лицах. Еще незнакомые мне коллеги

хозяина - пожилые мужчины с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами и твердыми движениями - сели на стороне Курагина. Молодежь (к которой присоединился и я) расселась напротив. В довершение атмосферы на длинных танцующих лапах проплыл гигантский пегий дог, тут же с тяжким шумом рухнувший у стула крестного отца. Но окрашивающий все мое восприятие здоровый смешливый скептицизм был взнуздан; присутствующие равнодушно не замечали привычного тем самым уже естественно

возносились на более высокую ступеньку нашей социальной постперестроечной лестницы.

И за ужином (кратким и совершенно безмолвным, благо абсолютно вышколенные лакеи четко и вовремя меняли, по знаку мажордома, блюда) я уже всерьез стал высчитывать, сколько времени необходимо для волшебного обращения смешных и наивных нововведений в ритуал, от одного лицезрения которого сжимается восторгом обывательское сердце.

Чем больше, тем лучше. Это как старое вино: столетия лишь повышают цену...

Однако я был рад, когда вместе со всеми смог встать из-за стола и объявить, что мне пора заняться делом.

– Если не секрет, что вы намерены предпринять?

– Не секрет. Буду вместе с вами ждать звонка похитителей. Если я не ошибаюсь, ещё никто не звонил?

– Нет.

– Значит, уже пора. Сутки - достаточно большой срок. А как только позвонят, я за них и возьмусь. Если только её и в самом деле похитили.

Со стороны потерянного мужа я услышал свирепое дыхание, но взгляд Курагина, брошенный на меня, был равнодушным: его мало интересовало мнение подчиненного (а я уже был подчиненным), лишь бы работа шла эффективно.

– Вы не верите, что Ирину Константиновну похитили?

– Я не знаю, как обстояло дело. Могло произойти что угодно. Более определенно скажу, когда услышу требования похитителей.

Дог, сочно, с железным лязгом челюстей заглатывавший за ужином бросаемые с барского стола куски мяса, тяжело встал и, обретя воздушную легкость, затанцевал к двери.

Курагин отвернулся к сыновьям. Бросив на меня влажный загадочный взор, вышла из столовой Катерина, и, на минуту оставленный без надзора хозяйских глаз, я имел возможность рассмотреть - от матерчатых помпонов на туфлях до глубоких морщин значительного лица - этого бутафорского мажордома. Последний раз я встречался с ним лет пять назад, когда мимоходом зацепил его в операции с фальшивыми банковскими