Чистосердечные признания
Шрифт:
Миз Спенсер работала над статьей с самого рассвета, когда проснулась с набросками истории в раскалывавшейся от боли голове. Несколько таблеток тайленола, запитые кофе, все еще не исправили ситуацию. Собрав волосы на макушке, Хоуп закрепила их двумя ручками «Бик». Она по-прежнему была в просторной пижаме и паре растянутых носков, а также подозревала, что от нее разит перегаром, но лучше не останавливаться, пока нахлынуло вдохновение. Во время работы она никогда не отвечала на телефон, а дверь открыла бы только в случае страшного пожара.
Миз Спенсер написала Уолтеру о своей идее касательно новой истории. Редактору
Примерно в девять тридцать Хоуп наконец решила сделать перерыв. Зазвонил телефон, и она сняла трубку. Хэйзел Эвери из полицейского участка поинтересовалась, когда миз Спенсер планирует прийти и заполнить заявление. Хоуп оглядела себя и попросила дать ей час на сборы.
Не то чтобы она забыла, что ей надо явиться в участок. Скорее, ей хотелось забыть многие сопутствующие факторы. Забыть всю ночь, начиная с момента, когда миз Спенсер переступила порог «Оленьего бара», до момента, когда Дилан Тэйбер вышел из двери ее дома.
Хоуп нажала кнопку «сохранить» на клавиатуре и сделала резервную копию статьи про инопланетян. Ну, может, не нужно забывать весь вечер, но уж точно надо было убраться из бара после подслушанной истории о местном пари и до того, как Эммет Барнс приземлил напротив нее свою жалкую задницу. Проблемы начались, стоило Хоуп поднять глаза от исписанных салфеток к его ухмылочке типа «я знаю, что ты меня хочешь».
Нет, они начались с той минуты, поправила себя журналистка, когда она принялась заказывать двойную выпивку. Если бы не воодушевление от истории с пришельцами, Хоуп обратила бы чуть больше внимания на то, как алкоголь на нее влияет. Если бы она не захмелела от пива, то, возможно, смогла бы справиться с Эмметом. Ей явно стоило придержать при себе комментарий относительно коротышек и маленьких пенисов.
Стянув одежду, Хоуп встала под душ. Если бы хмель не ударил ей в голову, то она точно держала бы подальше от шерифа свои руки и губы.
Позволив горячей воде литься по телу, она все не могла решить, какая же случайная встреча оказалась хуже: с Эмметом или с Диланом? Первая вышла ужасной. Вторая — унизительной. Миз Спенсер ошибалась насчет шерифа. Он не хотел ее так, как она желала его. Не хотел обласкать ее с ног до головы. Он хотел уйти — и именно это и сделал. Хоуп смотрела, как Дилан выходит из дверей, еще ощущая на губах его вкус.
Держись подальше от «Оленьего рога», сказал он. Ни единого слова сожаления. Никаких тебе «черт, мне так не хочется уходить…» Ни неубедительных извинений. Ничего.
Она вымыла волосы и вышла из душа. Уже давно мужчина не вызывал у нее такое напряжение. Давно она не подпускала никого к себе так близко, чтобы ощутить тепло, ощутить как тянет внизу живота. Давно ей не хотелось почувствовать рядом большое, горячее тело.
Хоуп не верила в секс без любви. Она уже проходила через это в колледже. Сейчас ей было тридцать пять, и миз Спенсер знала: нет такой ерунды, как ни к чему не обязывающий секс.
Но секс по любви предполагал отношения. Отношения требовали усилий. Требовали доверия — и хотя Хоуп убеждала себя, что пора дать себе еще один шанс, ей никак не удавалось в полной мере заставить себя впустить кого-то в свою жизнь. Разумом миз Спенсер понимала, что большинство мужчин не врут и не делают детей с лучшими подругами своих жен. Но понимать это головой и понимать сердцем — совершенно разные вещи.
Заткнуть пессимиста, поселившегося у Хоуп в душе, казалось почти невозможно. Она привыкла смотреть на себя критически и видела все — даже глубоко спрятанные — изъяны.
С начала половой зрелости Хоуп страдала от эндометриоза, а весной, еще в начале обучения в колледже, симптомы стали столь тяжелыми, что не осталось иного выхода, кроме операции. В возрасте двадцати одного года Хоуп перенесла полную гистерэктомию, избавившую от изматывающих болей. Позволившую наслаждаться жизнью, наслаждаться отношениями с мужчинами. Операция также лишила Хоуп возможности иметь собственных детей, но потеря способности к рождению ребенка не казалась чем-то непоправимым. Она всегда считала, что в определенный момент просто усыновит дитя, которое будет в ней нуждаться. Она не чувствовала себя в меньшей степени женщиной, чем остальные, только на основании того, что у нее отсутствовала матка.
До того самого дня, когда муж вручил ей бумаги на развод, и Хоуп узнала, что у него будет ребенок от другой. Новость была из разряда тех, что сражали наповал и лишали уверенности в себе. Теперь миз Спенсер уже ни в чем не была уверена — а менее всего в том, где же ее место в этом мире.
Вытершись, Хоуп принялась расчесывать спутанные волосы. Три года назад ей казалось, что она прекрасно управляется с собственной жизнью. Казалось, что она смогла оправиться от удара: вновь начала строить карьеру, отсудила у Блейна половину его состояния и обожаемый мужем «порше». Но ничего миз Спенсер не уладила. Она просто избегала думать о проблемах. И вовсе не оправилась от удара, а лишь приноровилась лежать на брюхе, чтобы никто больше не мог сбить ее с ног.
Прошлой ночью она вновь позволила себе поддаться страсти. Вновь ощутить жар в крови и покалывание под кожей.
Пройдя в спальню, Хоуп открыла дверь шкафа. Ну, возможно, «позволила» — неверное слово. Слишком невыразительное. Как только их губы слились, не было больше никаких «позволить». Не было даже мысли о «позволить» — лишь действовать. Стоило ей ощутить прикосновение губ Дилана, почувствовать ладонями его твердую грудь — как желание затмило все. Впервые за несколько лет Хоуп не стала убегать от него. Она стояла, ощущая тепло, ощущая, как страсть сжигает ее, будто паяльной лампой. В какой-то миг следовало остановиться. Да, следовало. Конечно, вот только это Дилан остановил ее, да еще так, словно сделал самую простую вещь в жизни. А потом, даже не оглянувшись, вышел из дверей дома Хоуп — и сейчас шериф был последним человеком, с кем ей хотелось бы видеться. Может, она наберется мужества встретиться с ним завтра. Или на следующей неделе.