Четвертое сокровище
Шрифт:
Почему же сэнсэй уехал из Японии с Тушечницей Дайдзэн? Если она такая древняя и ценная, поступок его ужасен. «История Тушечницы Дайдзэн» подсказала бы ей ответ, если бы только удалось ее перевести.
Она опять стала раскладывать рисунки, на этот раз — на группы с угловатыми и округлыми линиями, — но казалось, она никогда не сможет понять, что они значат. Даже если бы она потратила всю оставшуюся жизнь на их Изучение или могла бы постоянно делать функииональные MPT-сканы работы его мозга. Если он не скажет сам, что означают его рисунки, разве кто-нибудь сможет их понять? В них не было никакой явной
Понять эти рисунки было так же сложно, как судить об ощущениях другого человека: невозможно, если он сам не расскажет о них. Можно описать воспринимаемый объект или субстанцию — например, свет, отражающийся от здания, или количество соли в супе. И можно измерить мозговую активность, когда человек смотрит на здание или ест суп, — но что он при этом испытывает, описать невозможно, если он сам не расскажет. Мы можем только представить это чувство, сравнив с тем, что испытали бы сами в подобной ситуации.
Тина сложила рисунки в стопку и вдруг заметила иероглифы на обратной стороне одного. Раньше она не замечала никаких надписей — наверное, это мама приписала. Тина внимательно рассмотрела два иероглифа, но они были ей незнакомы.
В гостиной она нашла словарь иероглифов и японско-английский словарь и принесла их на кухню. Сосчитала количество черт, составлявших каждый иероглиф, и поводила пальцем по списку иероглифов с этим количеством черт, пока не нашла: «кокай». Она посмотрела это слово в японско-английском словаре: «сожаление» или «раскаяние».
Когда Тина уснула в гостиной, Ханако спустила ноги с кровати, перенеся вес тела на здоровую ногу. Она оперлась рукой на кровать, затем на комод, и, стараясь поддерживать равновесие, медленно подошла к двери. Тихонько открыв ее, осторожно выглянула в коридор.
Держась за стену, она прохромала к спальне в чулане — дверь была приоткрыта на дюйм, из щели струился свет. Она заглянула. Сэнсэй сидел к ней спиной. Она бы не узнала его, если бы не знала, что это он. Он неуклюже согнулся над столом; у него были седые спутанные волосы. Совсем как бездомный с Юнион-сквер. Ханако оттолкнулась от стены и заковыляла по коридору на кухню. На столе лежала стопка последних рисунков сэнсэя. Ханако опустилась на стул и начала изучать его мазки.
Знаю его
люблю его
желаю его
много лет
и по-прежнему
от него тает
мое сердце
Интерлюдия
Источник
Март 1977
Киото, Япония
За час до первого после похорон тестя урока сэнсэй Дайдзэн пытался подготовить мастерскую к возвращению Ханако. Неделя его измотала: бесконечные распоряжения, соболезнования, речь для церемонии. Ему пришлось взять на себя основные хлопоты, потому что вдова просто обезумела от горя — тесть умер неожиданно, когда казалось, что он уже совсем поправился после операции. Юрико почти всю неделю не отходила от нее.
Сэнсэй никак не мог решить, чему посвятить занятие с Ханако, и трудность вызывал отнюдь не только недельный перерыв. Жена вдруг начала делать какие-то странные бесцеремонные заявления: дескать, он слишком поглощен работой и его студенты должны ценить такой индивидуальный подход. Он не был уверен, что правильно понимает ее намеки, и содрогнулся, когда подумал. что они могут относиться к ним с Ханако. Но может у него начиналась паранойя, и она ничего такого в виду не имела.
Каллиграф, который идет дальше простого ремесла, должен найти источник вдохновения и черпать из него. Каллиграф, который хочет создать великое творение без такого источника, добьется технически совершенной, но поверхностной работы. Его искусству будет недоставать духовности, глубины, подлинного смысла.
Дневник наставника. Школа японской каллиграфии Дзэндзэн
К тому же ему ничем не хотелось заниматься — не только преподаванием. но и совершенствованием своего искусства, в частности — подготовкой к первому в его должности состязанию Дайдзэн-Курокава. До него оставалось несколько месяцев, но чтобы увеличить шансы на победу, пора было начинать серьезно готовиться. После недели без Ханако ему стало труднее сосредоточиваться.
Его жизнь рушилась.
Он много думал о ней и ждал новой встречи. Он решил не планировать много на это занятие. Они начнут потихоньку, как обычно, и посмотрят, как сказался перерыв. Дружеская беседа поможет расставить все на свои места.
К тому времени, как Ханако пришла на урок, он начал волноваться. Он все-таки подготовил для нее серию из шести иероглифов — на случай, если они не найдут, о чем поговорить. Ханако низко поклонилась ему, войдя в студию. На ее лице читалось искреннее соболезнование его потере. Он низко поклонился в ответ.
Когда они расположились в студии, сэнсэй начал с того, что спросил, как она провела это время.
— Хорошо. Мне не хватало наших занятий.
— Мне тоже.
— Но у меня было время для размышлений, — сказала она.
— О чем?
Ханако достала блокнот из сумки с принадлежностями для каллиграфии.
— Это лишь начало, — сказала она, передавая его сэнсэю.
Он открыл блокнот и начал читать ее поэму. И пустота в нем начала заполняться, словно его напитывал глубокий источник се эмоций.