Четвертое сокровище

Симода Тодд

— Я видела сегодня тетю Киёми. Она была в мастерской сэнсэя Дзэндзэн.

Ханако молчала.

— Она не могла мне толком объяснить, что она там делает. Говорила что-то вроде того, будто хочет посмотреть, как у сэнсэя дела.

— Это я попросила ее сходить.

— Зачем? Что вообще происходит?

Ханако начала было что-то говорить, но покачала головой и снова откинулась на подушки.

Тина знала, что мать ничего не скажет. Она могла так замыкаться на месяцы, если не хотела о чем-то разговаривать.

— Ма, — сказала Тина. — Должна сказать тебе, что у Нас дома гость.

— Гость?

— Я привела сюда сэнсэя —

сэнсэя Дзэндзэн. Он поживет в моей старой спальне. Извини, что не спросила разрешения заранее, но там, в школе, у него был просто сумасшедший дом. Все эти люди, которые чего-то от него хотят. Я просто схватила и привезла его сюда. Не волнуйся, я о нем позабочусь. Я позабочусь о вас обоих.

Ханако сжала голову руками, словно та могла слететь с ее тела.

Всего одного

уголка

хватит

надежного

и тихого

Часть третья

Метафора Тушечницы

Сан-Франциско

Стоя на коленях рядом с сэнсэем, Тина смотрела, как он рисует свои абстракции. Ему еще нужно было успокоиться, он выглядел взволнованным — все время с тех пор, как покинул школу. Его рисунки тоже изменились — форма линий стала свободнее, а черты — более массивными и дикими. Он водил кистью словно бы в отчаянии.

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее — или, по крайней мере, в ее сторону, — и передал ей кисть. Поколебавшись, она взяла ее. Сэнсэй положил чистый лист на стол и отодвинулся, давая ей место. Шевельнувшись, она сделала глубокий вдох и села на пятки.

Сэнсэй показал рисунок, который только что закончил, и Тина решила, что он хочет, чтобы она его скопировала. Она окунула кончик кисти в тушечницу; тушь блестела на волосках, когда она занесла ее над бумагой. Пытаясь воспроизвести рисунок — то могла быть река, Или облако, или что угодно, — она чувствовала, как дрожит кисть. Она изучила свое творенье: черты были слабые, их толщина гуляла.

Тина вернула ему кисть и отодвинулась от стола. Его лицо разочарованно вытянулось, но он взял кисть и начал рисовать на другом листе. Тина поднялась, понаблюдала за ним некоторое время, потом вышла из чулана. Подошла к двери в материнскую спальню и постучала. Ханако лежала на кровати и, похоже, спала, но вдруг открыла глаза.

— Мне пора в университет. Киёми вот-вот придет. Тебе нужно что-нибудь?

— Нет. Неужели ты не можешь дождаться Киёми?

— Мне нужно успеть на поезд. С тобой все будет в порядке?

Ханако слабо кивнула.

Когда Тина закрыла дверь и шла по коридору. она услышала щелчок

задвижки.

Мы несовершенны, и

чудеса поразительны

разочарования

безысходны

Чувства подступали яростно, без остановки, громоздясь друг на друга. Самое сильное — огромная стена времени, которую необходимо преодолеть. Прочие, поменьше, походили на черепки, которые нужно сложить вместе. Были осколки счастья, минуты покоя, чувственных удовольствии, экстаза. И были острые осколки боли, длиннее и глубже, опаснее осколков счастья. Но и они должны были сложиться в целое.

Неужели и впрямь

нет никакой защиты

от всего этого

Ханако дотянулась до стопки рисунков сэнсэя и взяла верхний. Она вела пальцем по контурам — по этой жилистой тропе, — пока ей не показалось, что она поняла. Пока черты не обрели смысл. Она записала свою версию и принялась за следующий рисунок.

Искусство решения

изменило больше

чем мой разум

Интерлюдия

Поэма о Пяти Годах

Март 1977 года

Кобэ, Япония

Сэнсэй Дайдзэн позвонил Ханако в начале дня: скончался отец его жены, так что придется отменить занятия минимум на неделю. Ханако выразила соболезнования. Спасибо, сказал он, и разговор окончился.

Тишина дома сомкнулась вокруг, как ночь в лесу. Ханако распечатала новый брусок туши — бумажная обертка зашелестела, — и тщательно развела тушь. Выбрав кисть, она установила ее на керамическую подставку. Затем она разложила на столе чистый лист простой бумаги, которую брала для обычных занятий.