Четвертое сокровище

Симода Тодд

Сан-Франциско

— Спасибо, что помогаете с мамой, тетушка Киёми, — сказала Тина.

— Не нужно меня все время благодарить, мне это нетрудно.

— Но у вас и без того есть чем заняться, — тем более, что мама теперь не работает.

— У нас все в порядке, — сказала Киёми.

— Точно? А кто ее заменяет в «Тэмпура-Хаусе»?

— Пока никто. Мы пытаемся обойтись старым персоналом. Тяжеловато, конечно.

— А как насчет меня? Я могла

бы работать вместо нее в вечерние смены.

— Это очень мило с твоей стороны.

— Правда, я была бы рада помочь.

— А кто же будет заботиться о маме? — спросила Киёми и добавила: — И о сэнсэе.

Тина вспомнила о своей «бабушке».

— Как она поживает?

— У нее все в порядке. Я спрошу. А твой университет?

— Времени на учебу у меня хватает. Честно говоря. я думаю, мама беспокоится насчет денег; хотя я почти уверена, что у нее неплохие сбережения, а я почти не истратила то, что она отложила мне на колледж.

— Ты правда думаешь, что она волнуется из-за денег?

— Со всеми этими проблемами со здоровьем — я даже не знаю. Она не ходила к врачу.

— Врачи нынче дороги. Не думаю, чтобы у нее была страховка.

Тина кивнула:

— Мне тоже так кажется.

Киёми заглянула в спальню:

— Сколько я ее знаю, она никогда не болела дольше двух дней.

— Это правда.

— А теперь все так навалилось. — Киёми повернулась к Тине и широко улыбнулась: — Если хочешь работать в «Тэмпура-Хаусе», приходи.

Тина улыбнулась такому неожиданному согласию.

Беркли

Копии MPT-сканов мозга сэнсэя были разбросаны по всему столу профессора Аламо. Он сделал несколько заметок про каждый и прикрепил их пластиковыми скрепками к снимкам. В его заметках указывались все активные зоны и, что гораздо важнее, — все неактивные. На каждом снимке было видно, что большая часть левой височной доли поражена после инсульта. Поразительно, что сэнсэй вообще может хоть что-то делать. Наверное, ему быстро оказали помощь — от такого приступа он легко мог умереть.

Аламо наблюдал и других пациентов, у который участки лобной коры оказались разъединенными с эмоциональными проводящими путями. Обычно они вели себя весьма непредсказуемо. Похоже, сэнсэй как раз из таких. Удивительно, что он вообще такой мирный. Обычно пациенты подвержены вспышкам дурного настроения — совсем как дети. Их поведение, равно как и мысли, полностью определялись либо чувствами, либо рассудком. А как показывает всевозрастающее количество случаев из практики, чувства позволяют принимать решения скорее на ощупь, нежели руководствуясь строгой логикой.

Портер бы не согласилась. Она считает, что ключом к сознанию является язык — через язык мы создаем концепты, метафоры и другие символические способы осмысления мира, которые, в свою очередь, влияют на то, как мы воспринимаем его. Она объяснила

ему свою теорию, после того, как они столкнулись в школе каллиграфии.

Обнаружив, что Судзуки увела сэнсэя, он первым предложил Портер перемирие. Не только потому, что попал в неловкое положение — все-таки Судзуки действительно была ее студенткой, — но и потому, что понял, каким плодотворным может быть их совместное изучение случая сэнсэя. Он пригласил ее на чашечку кофе. Эта повседневная встреча могла бы войти в историю исследований мозга, например, под названием «Кофейное совещание в Беркли» или каким-нибудь столь же звонким. Он сохранил салфетку, на которой они набросали схему нейронных связей мозга и план совместных работ.

Аламо уже собирался убрать снимки, как вдруг заметил на верхнем маленькое пятнышко — утолщение, похожее на крошечного червячка. Он изучил его внимательнее под лампой. Может, это дефект изображения? Снимки, сделанные Крусом и Судзуки, были не лучшего качества. Аламо не был клиницистом, но это заслуживало внимания: нужно, чтобы кто-нибудь этим занялся.

Он захватил папку со снимком на занятия. Войдя в конференц-зал Хэбба ровно за 15 секунд до начала семинара, он положил заметки на стол. На месте были все, кроме Судзуки.

Как только он заметил это, она вошла и села.

— Приступим, — сказал он.

Тине пришлось бежать от остановки до университета. Поезд опаздывал из-за «полицейской операции», как объявили по громкой связи, а тот, что был раньше, она пропустила, заболтавшись с Киёми.

За все занятие она не произнесла ни слова. Не то чтобы она не собиралась ничего говорить — просто у нее не было сил участвовать в обсуждении. За три часа ее разум погружался в сон, словно зверек, который заползает в нору перед зимней спячкой. После семинара она вышла вместе с Джиллиан. Уиджи разговаривал с профессором Аламо.

— Ты как, Тина? — спросила Джиллиан.

— Бывало и получше. У мамы судороги в ногах и она Почти не встает. Работать не может и от этого у нее депрессия. И рассеянный склероз прогрессирует. Я рассталась со своим парнем, и у меня не было времени занижаться.

Джиллиан покачала головой, тряхнув дредами:

— Хорошо, что моей маме нет до меня дела, и парня У Меня нет.

— А ты как?

— Ничего, хотя тоже отстала. Но все из-за собственной лени.

— Читать нужно слишком много.

— Это просто физически нельзя прочесть, не говоря уже о том, чтобы понять.

Тина кивнула и тихо спросила Джиллиан, нет ли у нее травки для мамы. Джиллиан тихонько хихикнула и начала копаться в сумке. Достала маленький портсигар и вручила Тине:

— Держи, это тебе.

Тина вытащила пару самокруток.

— Я бы тебе с удовольствием заплатила.

— Мой вклад в здоровье твоей матери.

Тина поблагодарила Джиллиан. Та собиралась в библиотеку:

— Как следует позаниматься.