Четвертое сокровище
Шрифт:
— Я Тэцуо Судзуки. Но я уверен, что вы меня знаете.
— Да, знаю, — подтвердил Кандо. Он сам удивился, что голос его не дрогнул.
— Сообразительный, — заметил Судзуки громилам. Его спутники промолчали — они не сводили глаз с Кандо.
Судзуки начал ходить по кабинету, рассматривая фотографии цветов в дешевых рамках, которые Кандо унаследовал от предыдущего арендатора. Он остановился у лицензии на ведение сыскной деятельности.
— Да вы настоящий частный детектив.
Кандо ничего не ответил.
Обращаясь к лицензии в рамочке, Судзуки сказал:
— Ну а коли так, вы должны знать, зачем
— Я знаю, — сказал Кандо.
Судзуки повернулся к нему:
— Тогда расскажите мне.
— Кажется, в этом нет необходимости.
Глаза Судзуки сузились:
— Расскажите.
Медленно и глубоко вздохнув, Кандо сказал:
— Я вел расследование, которое, возможно, как-то Коснулось вас.
— Никаких «возможно».
Кандо кивнул:
— Никаких «возможно». Конечно, вам это не нравится. Я понимаю. Скажите, чего вы хотите?
Судзуки ухмыльнулся. У него были ровные белые зубы.
— Разумное предложение. Перейдем к делу. Я хотел бы получить доступ ко всей информации, касающейся моей жены.
— Я бы не стал, — сказал Кандо, — но если я откажусь, ваши друзья наверняка зададут мне хорошую трепку, а потом разнесут мой кабинет и все равно найдут.
Судзуки коротко кивнул:
— Я же сказал — сообразительный.
Кандо пожал плечами и повернулся к картотеке, вытащил нужные отчеты и отдал Судзуки. Тот сел на стул и быстро просмотрел их.
— Очень профессионально. Я возьму с собой.
— Конечно, — сказал Кандо. — Думаю, что теперь я все-таки получу свою трепку.
— Если хотите.
— Не очень.
— Вот что я вам скажу: я отложу трепку, как вы ее называете, если вы кое-что для меня сделаете.
— Что?
— Когда у меня будет работа, где потребуется наш опыт, я позвоню вам, и вы ее выполните без колебании. Конечно, я вам заплачу — я не прошу работать бесплатно, — но если вы когда-нибудь откажетесь, ваша отсрочка закончится.
Сан-Франциско
Тине никогда особо не нравилось носить кимоно. Когда она была маленькой, ей пришлось надеть его для какой-то школьной пьесы. Тетя Киёми помогла им с Ханако выбрать детское кимоно в лавке в Японском квартале. Но хуже всего — оби. Его так сильно затянули, что она едва могла дышать. В таком наряде трудно было ходить: ей приходилось скользить, едва сгибая ноги и почти не отрывая их от пола. Не говоря уже о красивых, но очень неудобных сандалиях и специальных носках с большими пальцами, которые ей тоже пришлось надеть.
Облаченная в кимоно, Тина скользила от столика к столику в «Тэмпура-Хаусе».
— Извините, что заставила вас ждать, вы готовы сделать заказ?
Наверное, это была семья из Японии — отец, мать, сын и невестка. Наверное, родители решили отметить тридцатую годовщину свадьбы поездкой в Америку. Видимо, надеялись, что сын наконец объявит, что у них с женой скоро будет ребенок.
Тина обрадовалась, что невестка хорошо говорит по-английски. После того как она приняла у них заказ — они явно проголодались после осмотра достопримечательностей и заказали много тэмпуры, большой набор суси и еще несколько отдельных порций, — Тина проскользила на кухню, чтобы передать заказ.
— Ну как ты? — спросила Киёми, держа в руках стопку меню.
— Простите,
— Вовсе не медленно.
Тина передала заказ на суси через окошко в суси-бар, а заказ на тэмпуру положила повару на стойку.
— Спасибо, что приходишь. Я знаю, как ты занята.
— Вы же не сказали маме, что я здесь, правда?
— А что, не надо было?
— Ладно, неважно.
Тина взяла поднос с четырьмя мисками супа мисо с «вакамэ»[73], украшенного стрелками зеленого лука, и четырьмя мисочками зеленого салата со спиралями моркови и «дайкона»[74] и имбирной заправкой. Сколько же раз ее мать разносила такие суп и салат? Осторожно выскользнув из кухни, она быстро подсчитала: двадцать три года, пятьдесят две недели, шесть вечеров в неделю, около сорока столиков за вечер — почти треть миллиона подносов с супом мисо и салатом. От такого числа Тина покачнулась и чуть не упала.
Число поразительное, сокрушительное. Стоило только подумать о нем, и поднос становился тяжелее. Тина поставила его на стол и расставила тарелки перед семьей. Они и понятия не имели, сколько подносов ее мать принесла с кухни за свою жизнь.
Кандо снова обслуживала молодая официантка с татуировкой. Она принесла ему пиво и «эдамамэ» — блюдо из вареных соевых бобов в стручках. Девушка узнала его и спросила, как он проводит тут время. Кандо ответил, что хорошо.
Он не удивился, что Ханако сегодня не работает; парень Тины сказал ему, что она растянула лодыжку. Но его удивило, что он встретил здесь дочь. Он не знал, что она работает в ресторане.
Он решил еще раз пообедать в «Тэмпура-Хаусе» и выяснить что-нибудь насчет Ханако: как долго она будет еще пропускать работу, собирается ли выходить надолго из своей квартиры и сколько они еще собираются держать Симано у себя.
Официантка почти ничего не знала из того, что он вскользь спросил о Ханако, и показала на Тину:
— Вон ее дочь, я могу ее позвать.
— Спасибо, но, кажется, она очень занята, это неважно.
К концу вечера — а он выдался нелегким — Тина присела за стол с тетей Киёми. У Тины ноги одеревенели и болели, она ослабила пояс, но ей показалось, что кимоно вот-вот упадет с нее. Запихнув в себя немного еды, приготовленной для персонала (она не была голодна после того, как насмотрелась на всех этих обжор), она зашла в кабинет управляющего и снова переоделась в джинсы, свитер и кроссовки. Никогда ей не было так удобно.
Вместе с чаевыми она заработала сто десять долларов — больше двадцати долларов в час. Ее мать получала неплохо — хоть и не целое состояние, но сумма все-таки внушительная. Но все то же самое завтра вечером, и послезавтра… Тина застонала. Ей казалось, что она не сможет проработать так два вечера подряд, но когда Киёми спросила, придет ли она завтра, она ответила, что придет.
По пути домой она зашла в кафе «Двойная радуга» перед самым закрытием в одиннадцать и купила себе лимонное мороженое в сахарном рожке. Она всегда так делала в детстве после ужина в «Тэмпура-Хаусе». По дороге она задумалась о том, каково было маме каждый вечер подниматься после работы по Буш-стрит, ложиться спать, потом просыпаться — и с утра все то же самое.