Честь
Шрифт:
— Тогда будем сами молотить.
— Чем? Неужели думаешь, что этот сухорукий даст нам машину?
— А мы и не будем ему кланяться. — Нэфисэ показала рукой на светящиеся в темноте фары. — Вон, молотилка сама к нам спешит! Давайте будем готовиться!
Все мгновенно принялись за работу: кто сгребал солому, кто собирал вилы, лопаты.
Гюльсум встретили с большой радостью.
— Все в порядке, девушки, молотим! — заявила она, слезая с трактора. — Директор разрешил задержаться у вас на полдня. А ну, пошевеливайтесь!
Вместе со своей помощницей, такой же, как и она, крепкой девушкой, Гюльсум приладила приводной ремень, и скоро ток засветился бледно-голубым светом.
Удивленный шумом и ярким освещением, откуда-то выполз Сайфи. В петле его старого пиджака висела шахтерская лампочка.
— Гюльсум-сестричка, — закружился он сразу вокруг трактора, — ты, видно, по ошибке остановилась здесь. Тебе ведь рожь надо молотить, а она — вон на том конце гумна...
Гюльсум даже не обернулась:
— Ничего, пока пшеницу обмолотим. Ведь ее все равно молотить.
Сайфи, видно, стал догадываться.
— Что это значит? — обрушился он на Нэфисэ. — Интересно, кто здесь хозяин? Я или ты?
Нэфисэ словно и не слышала его:
— Давайте скорее! Разбирайте копны! Мокрые снопы откладывайте в сторону. — Потом она повернулась к Сайфи, который зудел, как назойливая муха. — Не мешай нам, Сайфи-абы! Если уж на то пошло, то сейчас я здесь хозяйка. Я отвечаю за эту пшеницу со дня сева до засыпки в амбар. Сколько твердила тебе: молоти отдельно, взвешивай отдельно, береги до зернышка, не теряй! А ты что сделал?..
— Интересно! У нее пшеницы не хватает, а я виноват... Ишь, привязалась!.. Что же я с твоей пшеницей сделал?
— А вот сейчас узнаем, что ты сделал!
Сайфи сразу присмирел и, спотыкаясь, подошел к Нэфисэ.
— Вот, ей-богу, сестрица, зря болтаешь! Обещаю тебе: подоспеет моя бригада, отдельно будем молотить, сам за всем прослежу!
— Ладно, хватит, — оборвала его Нэфисэ. — Как отоспится твоя бригада, на той вон машине будете молотить. А мы — фронтовая бригада, нам некогда нежиться в постели до восхода солнца.
Из-за молотилки, засучив рукава, вышла Зэйнэпбану.
— Нэфисэ, — сказала она озабоченно, — у нас одного человека не хватает. Как быть?
Нэфисэ задумалась, потом повернулась и крикнула куда-то:
— Шамсутдин-абы!
— Я! — донесся голос из темноты.
Разгребая большими валенками солому и пряча руки в длинные рукава дубленой шубы, из-за копен вышел Шамсутдин. Он, видно, вздремнул в ожидании бригады Сайфи; к его усам и мохнатой ушанке пристала мякина, глаза щурились от яркого света.
— Шамсутдин-абы, поработаешь с нами?
Шамсутдин потоптался на месте, поглядывая то на Сайфи, то на Нэфисэ.
— Я что? Я готов! Раз Нэфисэ сказала — сделаю! Сниму шубу и примусь...
— Ну-ну! Погоди-ка! — вмешался Сайфи. — Ведь Шамсутдин — веяльщик
— Когда твоя бригада проснется, тогда видно будет!
Девушки расхохотались. Нэфисэ засучила рукава и подошла к молотилке.
— Ну, начали! Сумбюль, умница моя, ты вместе с Юлдуз становись справа от меня. Будете подавать снопы. Карлыгач! Ты с подружкой — за машину! Зэйнэпбану, тебе, наверно, придется стать со мной у барабана.
Зэйнэпбану только рукой махнула:
— Куда хочешь ставь, охать не буду! Лишь бы с пшеницей все было ладно.
Сайфи, ворча, скрылся в темноте. Шамсутдин встопорщил длинные усы и важно прошагал мимо девушек к машине. С другого конца тока на помощь Нэфисэ шло несколько женщин и мальчиков.
Нэфисэ только было собралась подняться на мостик молотилки, как со стороны деревни послышался конский топот. Кто бы это мог быть? Не с худой ли вестью? Стук копыт все приближался. Вот всадник остановился за копнами и спрыгнул с коня. Было слышно, как конь позвякивал уздечкой. Под навес вбежал Ильгизар.
— Джинги, ты здесь! — бросился он к Нэфисэ.
— Где же мне быть?.. — как-то нехотя ответила Нэфисэ.
— А я тебя везде ищу! — Ильгизар задыхался от волнения, он говорил торопливо, и речь его была бессвязной. — Мама все плачет... Пусть не обижается, говорит, пусть вернется... Папа, наверное, уже дома, и он будет сердиться. Пойдем домой, джинги! Без тебя дома так скучно! Маму тоже жалко. Все плачет и плачет... Пойдем, джинги!
Увидев, что Нэфисэ опустила голову и молчит, Ильгизар смутился. Он понял, что произошло нечто гораздо более серьезное, чем ему казалось. И подруги Нэфисэ стояли безмолвно, глядя себе под ноги.
Мальчик тихо коснулся плеча Нэфисэ:
— Может, тебя обидели, джинги? Или сказали что нехорошее? Кто? Назови только... Я его...
Вокруг слышалось только шуршанье соломы да глубокие вздохи: «Вот оно как обернулись дела! Почему же ушла Нэфисэ от свекрови?»
Ильгизар заговорил снова:
— Или ты разлюбила нас, джинги? Может, не смогла привыкнуть к нашему дому? Ведь ты мне дороже родной сестры. Ты мне как Газиз-абы... А мама плачет и плачет... Кто же, кроме тебя, утешит ее? Пойдем домой, джинги! Пойдем!
Нэфисэ за день устала и от горя и от обид. У нее кружилась голова.
— Не могу, братец, — покачала она головой. — Не могу вернуться!
Ильгизар, вскрикнув, выбежал, и почти в то же мгновение раздался глухой стук копыт.
Все тихо стояли на своих местах.
— Ну, что вы?.. Пора начинать! — раздался суровый голос Нэфисэ.
6
Это была их последняя надежда, последнее упование. Нэфисэ, волнуясь, положила перед барабаном развязанный сноп и, словно желая подбодрить всех, ласково сказала: