Черные яйца
Шрифт:
А занесло его сюда – Вавилов теперь знал это точно – именно из-за этого бомжа с нарисованными глазами. И не для того занесло, чтобы дать этому бомжу вот просто так уйти.
– Эй, погодите, – осипшим вдруг голосом окликнул выходящую троицу Вавилов.
– Чего надо, чувак? – обернулась к нему Маркиза.
– Я с вами.
– Он нам нужен? – осведомилась Маркиза у Лекова.
– Ну, если бабки есть...
– Слышь, чувак, у тебя бабки есть?
– Как-нибудь, – буркнул Вавилов.
– Ну пошли, – лениво согласился бомж.
Маркизе
Огурец положил ладонь на поручень, и снова его дернуло током. Да так, что ногти на ногах зазвенели. Причем каждый на свой лад и очень отстроенно. Большой палец левой – До. Мизинец правой – Си. В общем – в гамме держались. И то хорошо. А чтобы совсем было хорошо, надо, чтобы совсем было хорошо. Как Маркизе и Лекову. И этому мажору. Кстати, что за мажор? Маркиза вроде его знает?
– Слушай, Огурец, харэ топтаться, порыли в твои номера или как? Василек совсем утухает, а я жрать хочу, как не знаю кто. Ну, давай, Огурец, я не понимаю, а?..
– С нами-нами-нами...
– Что?
– ...ами-ами-ми-и...
– Чего?!
– Да ты идешь с нами, мужик, или где?! Вавилов открыл глаза. Ничего себе, ситуация. Заснул в сраном московском троллейбусе с какой-то гопотой. Сегодня вечером с мэром будет встреча, расскажу – ухо-хочется. Да нет, не поверит. Ладно. Проехали.
– Проехали! Идешь или нет?
– Иду. Я ли не московский стиляга? Я ли не тот, кто шарил по стриту с коком, я ли не тот, кто слушал Мишу Генерсона, беспалого, я ли не тащился от Володи Терлецкого со «Звездной пылью», а Козла, великого Козла, я ли не перся от него? Я ли не шатался по «Броду», что мне эти обсосы?
– Иду.
Справа брусчатка, слева брусчатка, сверху – небо. Справа – за ГУМом – невдалеке – Главпочтамт... Там, дальше, Тверская. Горького то есть. С блядьми. Может, тряхнуть стариной? К блядям-с?
– Ну ты чего там застрял?
Я не застрял. Я смотрю. Я давно здесь не был. Я бываю здесь, но не так, не так... Я бываю здесь часто, я стою на трибуне, что напротив ГУМа, я бываю здесь как спонсор, как председатель чего-то там, как мишень.
А я – я давно здесь не бывал. Я давно не видел этого неба. Этого неба над Москвой. Этого самого синего, самого прекрасного неба, теплого неба моего детства. Я москвич. Я люблю свой город. Я люблю его.
– А мужик-то с причудами, – громко сказал Огурец. – Откуда такого выкопали? Смотрите, только в номер не тащите ко мне, а то разбуянится, знаю я этих ваших москвичей, как разгужбанятся, так тушите свет, а мне потом убирать.
– Умирать ты будешь, хрен моржовый, а не убирать, – сказал Леков. – Понял, козел? Эй ты, дядя!
Вавилов обернулся.
– Ты ко мне?
– К тебе. А к кому еще?
– Пойдешь с нами?
Владимир Владимирович огляделся по сторонам.
«Белая горячка? Вот и все. Приехали. Я так и знал. Предупреждали ведь... Дождался...»
– Эй ты! Мужик! Идешь или нет? Мы ждать не будем. Если что – номер восемьсот двенадцать. Подтягивайся.
Гопники повернулись и побрели к «России».
Остановились. О чем-то перемолвились. Потом бомж с нарисованными глазами пошел назад, к Вавилову. Остановился перед ним. Оглядел деловито. С ног до головы. Затем сунул руку за пазуху. И вытащил фляжку. Обычную туристическую фляжку. Алюминиевую. С вмятиной на боку. С очень грязной пробкой. Открутил. Владимир Владимирович заметил, что пальцы бомжа были на диво чистыми и с подстриженными ногтями.
– Эк тебя, паря, эк тебя колбасит, как я погляжу, – заметил Леков. – Ты расслабься, легче станет.
Сунул фляжку Владимиру Владимировичу.
– Глотни. На вкус во фляжке была обычная чача. Причем не лучшей перегонки.
– Нравится? Нарисованные глаза так и буравят.
– Ничего, – уклончиво сказал Вавилов. Пойло было еще то.
– Не вовремя выпитая вторая портит первую. Владимир Владимирович глотнул еще.
– Хорошо теперь?
– Нормально.
Кремлевские звезды багровели, опухали, концы их оползали, истекая кровавыми каплями тающего свечного воска.
«Что со мной?» – мелькнула мысль. И тут же исчезла, затертая тысячей других, куда более важных мыслей. А за всем этим, за всей этой мысленной мешаниной ворочалось нечто, что во что бы то ни стало – Вавилов знал об этом – следовало обдумать.
Владимир Владимирович Вавилов стоял посреди Красной площади с фляжкой чачи в руках. Владимир Владимирович Вавилов поднес фляжку ко рту.
Начищенный, да что там начищенный, вылизанный и отполированный железной дисциплиной и руками салаг, сапог ударил о брусчатку – бах! Карабин – стояком на ладони – как учили. Сколько гоняли их на плацу: камушек на конец ствола – ать-два, чтобы не упал, ать-два, чтобы не споткнуться и лицо держать, и спину держать и глаза делать правильные, кому сказал?!.
Юра Мишунин печатал шаг. Карабин на ладони. Выправка – как учили. Сам кого хочешь теперь научит. Почетный караул – бац, бац, бум. Это вам не хрен моржовый. Шли бы вы все... Со своим почетным. До дембеля всего тридцать восемь дней, до свободы – всего ничего. Перетерпим. Главное – не думать об этом ебаном почетном карауле. Главное – делать все так, как учили.
А в голове... Что у меня в голове – хрен вам – не скажу! «Кобелиная любовь» у меня в голове. Леков у меня в голове. Какой классный пацан был! Жалко, умер рано. А песни клевые писал. «Кобелиная любовь»... О-о-о!..