Черные яйца

Рыбин Алексей Викторович

Нет, конечно, в «Пекине» накормят. Или – ну его? Вот та же Анна – если бы она все-таки решила под троллейбус тулупом – пошла бы она сначала в «Пекин» зажевать чего-нибудь напоследок? Схарчить лангет-другой? Жюльенчик навернуть? Или по-плебейски, с нищенски пустым желудком дала бы на Садовом акробата-камикадзе? Нет, дворянская кровь непременно бы ее сначала в «Пекин» погнала. Бланманже, Дом Периньон, бекасов по-нормандски, устриц, икорочки, нет, икорочка – это для купцов, да под троллейбус с икорочкой в животе как-то не очень эстетично. То ли дело – с бекасами по-нормандски. Сразу увидят люди – аристократа

задавили. А то – икорочка... Тьфу, скажут люди, совсем зажралась. С жиру бесится. А про бекасов такого не скажут. Они незаметные, ну птица и птица, только знающий человек оценит. «Бекас», – подумает знающий человек. Значит, причины у бабки серьезные были... С бекасами-то под троллейбус.

Постоит такой человек с минуту, поглядит на бекасов, опечалится да и пойдет домой Тургенева читать. И спросит себя – чего же старуха в Баден-Баден умирать не поехала, как все приличные люди, а на Садовом кольце кеды выставила...

– Оглох, что ли, товарищ?

Голос низкий, хрипловатый, со скрытой визгливостью, однако и с неуловимыми обертонами, присущими только слабому полу.

Огурцов вдруг понял, что он стоит прямо перед неопрятно одетой дамой неопределенного возраста и что эта самая дама уже в третий (подсознание зафиксировало) раз обращается к нему не то с вопросом, не то с предложением.

«Нашла себе товарища...»

– Курить есть? «Нашла себе товарища...» Огурцов никак не успевал додумать фразу до конца, все время останавливаясь на «товарище».

– Я вижу, ты удолбан, мужчина. Не вопрос, а констатация. «Нашла себе това...»

– МАРКИЗА?!!

Женщина неопределенного возраста, неопрятно одетая, открыла рот и замолчала. Зубы в неопрятном, неопределенного возраста рту были, как успел заметить Огурец, вполне респектабельные. Чуть ли не фарфоровые.

– Ты кто, мужчина? – Маркиза отошла на шаг, прищурилась. – Етит твою мать! Огурец! Ты-то здесь как? Ты же теперь крутой, говорят? Икрой рыгаешь!

Грязное троллейбусное колесо, переезжающее сухонькое тельце увядшей Анны Карениной, и красная икра в последней предсмертной отрыжке.

Коньяк «Хеннеси» поднялся из глубин желудка к гландам.

– Тебя тошнит, что ли, Огурцов? – забеспокоилась Маркиза.

– Старик «Хеннеси», – просипел Огурец.

– Кто? – не поняла Маркиза. – Ты поблюй, поблюй, как человек, покашляй макаронами, легче станет... Ой, Огурцов, тебя просто не узнать... А что за старик-то? Знакомый твой? – затараторила Маркиза.

– Более чем, – с трудом проглотив коньяк обратно, просипел Огурец.

– Иностранец?

– Угу.

– Ну, я всегда говорила, что иностранцы до добра не доведут. Помнишь, как я с ирландцами нажралась? Мне три ночи потом всякие Конаны снились, морды эти красные, ирландские, зеленые, блин, рукава... Причем, что интересно – во сне ориентируюсь нормально. Конан и Конан. А очухаюсь – что за Конан, какой Конан – откуда я знаю? Потом только сообразила – книжка такая. А как сообразила – враз мне полегчало. Потеть по ночам перестала, сон нормальный, мужики стали нормальные сниться, бабы тоже... Ну, ты знаешь. А потом мне Лео эту книжку принес – там на обложке этот Конан – ну вылитый, как тот, что ко мне во снах являлся. С чудищем каким-то пехтерится. Красочно так все, целлофанированная обложка, ну, все дела. Конан

этот на обложке от крутости лопался под целлофаном. А чудище – тоже лопалось. От анатомических противоречий. Помнишь?

– А ты не изменилась. Ни на й... – Слово «йоту» Огурцу произнести не удалось. Снова подкатила тошнота, он икнул, прикрыл рот ладонью.

– Желудок не держит, – тихо вымолвил он, потея и трясясь.

– Ты тоже. Только лицом раздался. Знаешь, ты так стоял, я думала, ты под троллейбус сейчас сиганешь.

– Да? А я про Анну Каренину думал.

– Я же говорю – не изменился. В хламину пьяный – а про Анну Каренину. Или про Ленина. Курить-то есть у тебя?

– Есть. На. А ты чего, в Москве теперь живешь?

– Я где только ни живу.

Маркиза сунула в рот сигарету и вытащила из кармана бордового, с вытканными на груди желудями пальтишка – обшлага кармана были сильно потрепаны – зажигалку «Зиппо». Эта «Зиппа» по мгновенной, на уровне рефлекса, оценке Огурца должна была стоить, минимум, долларов двести. А то и все триста. Огурец чуял подлинность дорогих вещей нутром, как хороший «ломщик» или банковский служащий определяет на ощупь подлинность, достоинство и номинал любой купюры.

«Ну, пальтишко и «Зиппо» – это ее стиль. Наркотой, что ли, она торгует?»

– Наркотой торгуешь? – спросил Огурец. Последняя информация, которую он имел о Маркизе, была более чем печальна. Маркиза, по слухам, сторчалась вконец и, в этой связи, собиралась заняться курьерством. Товар возить.

– Да не-е... – Маркиза глубоко затянулась огурцовским «Мальборо». – О! Настоящие! А то я подумала было, что ты, как лох, – с «Мальборо» ларечным рассекаешь. Крутые-то, они «Мальборо» не курят.

– Это смотря какое «Мальборо», – ответил Огурец.

– Переломалась я, Саша, – сказала Маркиза очень серьезно. – Веришь?

– Верю, – неопределенно повел плечами Огурец. – Конечно, верю.

– Не веришь, – убежденно сказала Маркиза. – Никто почти не верит. Ну и хрен с тобой. А я квартиру продала питерскую, замуж вышла. Теперь вот здесь обитаю.

– А он кто?

– А какая тебе разница? Я с ним уже развелась.

– И что теперь?

– В Теплом Стане у меня квартира. Однокомнатная, так мне больше и не надо. Знаешь, кайф такой – лес из окна видно. Настоящий. Воздух, озон. Только все равно спать не могу. Дурь по ночам снится. Но я – как штык. По ночам работаю, а днем сплю. Днем сны не снятся. Я, Огурец, предел свой увидела. Ты видел предел свой? – Огурцов отвел глаза. – Видел? – требовательно спросила Маркиза.

– Видел.

Он вдруг закашлялся, и от этого ему неожиданно стало легче. Старик «Хеннеси», мурлыкнув в гортани, уполз обратно в желудок и там затаился в ожидании полной ферментации.

– А занимаешься-то чем? – чтобы как-то разрушить неожиданно печальную паузу, спросил Огурцов.

– А дизайнер я, – беспечно ответила Маркиза. – Между прочим, модный.

– Да? – с сомнением посмотрев на бордовое пальтишко, спросил Огурцов.

– А в кайф мне так, – оценив его взгляд, сказала Маркиза. – В кайф. У меня шмотья дома этого – по углам кучи лежат, в шкаф не лезет. А мне по фигу. И быки на улице не пристают. А то я пару раз вышла цивильно, так не знала, как отбиться. Мимикрия. Знаешь, что я делаю-то?