Черные яйца

Рыбин Алексей Викторович

– Погоди. – Огурец сделал движение рукой, будто стараясь отмахнуться от невероятного видения. – Ты чего поделываешь-то? – Спросил первое, что пришло на ум.

Леков громко рыгнул.

– Живу. – Он сгреб Огурца и Маркизу за шеи и, пригнув их головы к своей, просипел, обдавая их перегаром: – Давно живу. Все вас, уродов, поджидая. Так мы едем в деревню Большие Бабки?

– Пошел ты на... – разом, не сговариваясь, ответили Маркиза и Огурец.

* * *

Тени долгой ночи вынуждают бежатьБезысходность приводит к решительным мерамГде тот угол в котором ждутВ какой комнате заполночь не заперты двериУгадайте кого мы поставим сегодня примеромКто

хозяин квартиры где нас ждут и на запахСобираются те кто пока что не веритЭто Мастер КраевВеликий магистр трофейного Ордена ЛениМастер КраевПовелитель станков фрезою терзающих стальПредставитель слюною забрызгавших все поколениеОтказавшийся встать на ступень чуть вышеСтупени для тех кто усталМастер КраевНе бойтесь бунта вы вечный король опозданийМастер КраевЗаклинатель Зеленого Змия и гравер душиИскусавший все локти в попытке постичь мирозданиеСтоически мечущий мятые стрелыВ субстанции тех кто спешитОтрастивший свой хайр когда поздно всходитьВ полукруг колоннадыНо все же чуждый наживы и алчущий легкой любвиОтвечайте своим знаменитым торжественным мудрым«ТАК НАДО»Тем кто в миг самомненья пустого пытается ставитьВам это на видМастер КраевДостававший нам запах с возвышенных гор ГималаевМастер КраевПодаривший нам право на постВ нашем пьяном приходеПостарайтесь догрызть свою кость никого не облаявДобродушно примите прощальный парадТех кто так безвозвратно уходитВоистинуМастер КраевВесь мир повторение творения старых мелодийИх хриплый крик укоризна скрижалям враньяИнтенсивность красного в почве признак бесплодияНа посевах разумного доброго вечногоЧерным ковром спорынья собирай ееМастер КраевЧтоб отчетливей стали на лицах следы вырожденияМастер КраевЭто круче чем в полночь уйти по травеМы уйдем мы устали мы просим у вас снисхожденияЕсли каждому нечем уже дорожить,То пожалуйста вы покажите как житьОжидая по-прежнему тех кто пока что не верит.

* * *

– Вахтанг, тормозни здесь.

– Здесь, Владимир Владимирович? Вавилов промолчал. Сказано – «здесь», значит – «здесь».

– За остановкой? – все-таки уточнил Вахтанг.

– Да, – сквозь зубы прошипел Вавилов. – За остановкой. И троллейбус обгони.

– Во, машины ездят по городу, – дежурно заговорил Вахтанг. – Это же надо...

Вавилов молчал. Троллейбус. Сколько же лет он не ездил на троллейбусе? На вертолете в офис летал – это было. И обратно. Дорогое удовольствие. А что делать? Жизнь – она дороже любых денег. Эх, было времечко... Москва – не Москва, милиция – не милиция, а знал Вавилов, что стоит его «БМВ» выехать из гаража – разметут в куски. Хоть там и охрана, и менты – один черт. Против лома нет приема. А уж против гранатомета «Муха» и пары-тройки автоматчиков – снайперов на крышах – и подавно. Так что приходилось разоряться на вертолет. Благо власти разрешили. Хм... Еще бы не разрешили. Сколько для них сделал тогда Вавилов, именно в этот, вертолетный период. Конечно, разрешили. Вот и летал над Первопрестольной: утром – на работу, вечером – с работы....

– Вот здесь, – бросил Вавилов.

– Вы, Владимир Владимирович, сами, что ли... – начал было Вахтанг, но Вавилов оборвал его:

– Свободен.

– Понял, – ответил

понятливый водитель и нажал на педаль газа, не глядя в правое зеркало. Если шеф не поручил приглядывать – лучше не приглядывать. Себе дороже. Шеф – он такой. Приедешь завтра за ним, а он и спросит: чего, мол, ты, Вахтанг, в зеркало на меня смотрел? А? И глаза прищурит. Нехорошо так прищурит. Он умеет, шеф, глаза делать правильные. Ушлый он, шеф, ох, ушлый. И как только замечает все? Потому, видно, и крутой. Потому и крутой, что все замечает. Но на всякий случай лучше пока хотя бы троллейбус в поле зрения держать. Мало ли что с шефом случится? Где потом такую работу найдешь?

Шеф постоял перед негостеприимно раздвинувшейся гармошкой дверцы. Троллейбус не двигался с места. Шеф, зная, что стоит только притронуться к поручню, его наверняка ударит током, легко вспрыгнул на ступеньки короткой лесенки, не касаясь внутренностей железного чудовища.

Вот салон. В салоне трое. Обычные московские уроды. Бомж, вокзальная шлюха и мужик, явно из клуба какого-то бредущий, и, к гадалке ходить не надо, эти двое его сейчас раскручивают. А у мужика явно бабки есть. Ну, то есть эти, ИХ бабки. Мелочуга. Обнимаются. Знаем, знаем, сейчас из карманов все вытянут у мужика и отвалят. Обнимаются. Ха-ха.

– Ничего себе, пассажир пошел, – сказала шлюха.

– Во, точно! – бомж повернул голову, и Вавилов увидел его удивительно молодые глаза. Бомж. Куртка. Штаны. Вонь. А глаза – нарисованные. Не может быть у бомжа таких глаз. Не бывает. Слишком много наглости. Слишком много...

Вавилов сам не мог сформулировать – чего же там такого много. Уверенности? Нет. Уверенности хватает у любого ларечного продавца. Здесь что-то другое. Наглости? Да, наглость... Но какая-то не такая наглость, непривычная. Или...

Господи! Почему же с таким взглядом этот мудак не пошел до конца. С такими глазами нужно деньги зарабатывать. С такими глазами политику делают. Все имиджмейкеры умерли бы от таких глаз. А вот – Россия. Таланты пропадают. Жаль. Печально.

– Чего уставился? – спросил Вавилов нарочито нелюбезно.

– Я? – переспросил бомж. – Это я на тебя уставился? Да на кой ты мне сдался, козел старый! Подумаешь, тоже – в троллейбус сел и понты кидать. Вавилов... Да я таких Вавиловых... Клал я на вас. Понял?

Шлюха как-то странно засуетилась.

– Погоди, погоди, это же мой... И что-то яростно зашептала на ухо бомжу. Вавилов, однако, услышал слово «работодатель».

– Газеты читаешь? – спросил Вавилов, пытаясь скрыть неожиданное беспокойство. Обернулся. За лобовым стеклом троллейбуса маячил черный джип. Молодец, Вахтанг. Дело знает. – Ну, Вавилов я. И дальше что?

– А чего же ты, Вавилов, на троллейбусе рассекаешь? – встряла шлюха. – Ты не обижайся, мы просто понять хотим. Интересно нам.

– Да нам не интересно, – оборвал ее бомж. – Пошли с нами, Вавилов, пивка попьем. А? Слабо?

Впереди Вахтанг на джипе. Он не бросит. Это точно. Хотя и выговор ему обеспечен. Но – таковы правила. Зарплата его обязывает. Так. Вахтанг. А сам-то что? В носорога стрелял, кто может пулей носорога завалить? У любого охотника спросите. Невозможно. А ведь завалил, черт его знает, как. Завалил. И вообще... Не последний человек на Москве.

– Не слабо. Куда, шпана, путь держим? Может, подвезти?

– Нашел себе шпану, – сказала шлюха. – Дешевый ты, Вавилов, людей не сечешь. Хоть и работодатель мой, а скажу тебе натурально, козел ты старый, понял?

– Я твой работодатель? – искренне удивился Владимир Владимирович. – Я?

– Ты, ты. Ты мне зарплату плотишь. Кстати, спасибо. Зарплата хорошая. Могу угостить.

– Ты уволена.

– Ну и черт с тобой.

Огурец думал, что уже привык к выкрутасам невероятного троллейбуса. Но не тут-то было. Садовое кольцо – ровное. Однако троллейбус вдруг тряхнуло так, что Огурец снова обрушился на продавленное сиденье. Маркиза плюхнулась ему на колени и зашлась визгливым смехом.

– Ну я не понимаю, мы что тут будем – отдел кадров изображать? Уволена, переуволена – все, мэн, гуляй дальше. Мне от тебя ничего не надо.

– Да он тебе ничего и не даст, Леков, – давясь смехом, крикнула Маркиза. – Ты не врубаешься. Он теперь тебя мертвого тиражирует. Сечешь парадокс? Ты тоже свободен. Как в го. Ситуация акай. Любой ход самоубийственен. И оттого запрещен. Отвянь, Вавилов. Мы выходим. Тебе дальше.

Вавилов умел быть спокойным. Он знал, что во что бы то ни стало всегда нужно быть спокойным. В любой ситуации. Какого черта он сел в этот троллейбус? Что его сюда занесло?