Черные яйца
Шрифт:
– Да они – два сапога – пара. Стадникова ведь тоже гуляет, тварь, трахается со всеми подряд.
– Хоть бы ее трепак пробил!
– А может, и пробил уже? Откуда нам знать? Может, и он сам из КВД не вылезает...
– Ну, прямо. Известно бы было.
– Откуда?
– Ну, как... Он же – человек известный. А в нашем городе сразу все на виду... Как в деревне.
– Да-а... Это точно. А все равно я бы хотела с ним...
– Чего? Трахнуться?
– Ну да. Интересно...
– Хм. Мечтать не вредно.
– А что? Подумаешь, большое дело! Мужики все одинаковые. Я забиться могу, что, если захочу, трахну его. Спорим?
– Не хочу.
–
– Я люблю его – вот почему.
– Ну и дура!
– Очень может быть. Только – люблю. Так люблю, что даже знакомиться с ним не хочу.
– Как это?
– А вот так. Не хочу. Вдруг он окажется подонком? Или – импотентом. Я этого просто не переживу. Люблю его... Очень люблю.
– Да ты сумасшедшая просто.
– Наверное. Только лучше его для меня никого нет. Он – бог. Настоящий бог. Такие песни может писать только бог... И петь так, как он...
– Ну да, конечно... И пиво хлестать, и портвейн... И, кстати говорят, что когда его в менты забирают, он сдает всех... Сразу колется, все выкладывает... Всех закладывает...
– Не верю. Он не может.
– Ты почем знаешь?
– Я знаю. Я его чувствую. Я им только и живу.
– Так пошли в «Сайгон», познакомишься... Он там все время вечерами толчется.
– Нет. Не пойду. А между прочим, я знаю точно, мне Огурец рассказывал, что они как-то ездили в Крым, там, на пляже, к ним гопники местные пристали, так все приссали, все наши рокеры, ну, с кем он ездил... А он один отбился. Он и Славка из Москвы. Огурец сказал, что он – настоящий мужчина. Что он такого еще не видел, чтобы один, ну, то есть вдвоем со Славкой, против целой кодлы... А ты говоришь – «менты», ты говоришь – «сдает»... Это люди добрые от зависти придумывают. Завидуют ему. Его таланту... Его красоте, если хочешь. Он же красив, красив невероятно... Эти его волосы – одни волосы чего стоят... Я таких прекрасных волос не видела ни у кого... Черные, как ночь... Да я бы за одну ночь с ним, за одну только ночь, чего бы я не отдала... А ты говоришь – «менты»...
– Погоди, какие это у него черные волосы? Он же блондин!
– Ну, я не знаю. Я ходила на концерт, ну, на квартирник – черные волосы.
– Да блондин он, говорю тебе! Может быть, он покрасился?
– Я не знаю... Я его видела только с черными волосами. Раньше только в записи слышала...
– Да нет... Не может быть... Он еще и красится... Не может быть...
Глава пятая
БОЛЬШИЕ БАБКИ
Вы не поверите, насколько накалена была обстановка, когда я покинул Штаты...
– Это он, – сказал Ихтиандр. – Его шаги. Ольга Стадникова подошла к плите и, чиркнув над конфоркой спичкой, поставила на огонь серый чайник с мятыми грязными боками.
Царев и Игорь Ихтиандр-Куйбышев уже три дня жили в комнате Стадниковой. Комнату эту она снимала за какие-то символические деньги у своего случайного знакомого, плотника, работающего в Театре юных зрителей, где когда-то трудился Огурцов. Огурец и познакомил Ольгу с Борисычем в момент совместного, как говорили милиционеры, задержавшие в тот же день и Огурца, и Лекова, и Олю Стадникову и самого Борисы-ча, «распития спиртных напитков в общественном месте». А всего-то делов: присели молодые люди и приставший к ним за неимением наличных денег театральный плотник Борисыч на лавочку возле Театра юных зрителей, выпили пять бутылок портвейна –
– Распиваем?
– Да нет, просто пьем.
– Пройдемте...
Прошли. Посидели в отделении. Что такое пять бутылок на четверых? Трезвые. Ну, не как стекло, но все-таки...
До вытрезвителя дело не дошло, однако дружбу посиделки в отделении укрепили, и по выходе из отделения Борисыч являлся уже полноценным членом компании – если и не другом «не разлей вода», то равным среди равных.
Настроение у задержанных было чрезвычайно благодушное, какое приходит после определенного количества выпитого портвейна. Если чуть переборщить – беды не миновать. Но в тот день Лекову со товарищи везло – доза оказалась нужной, и это отразилось на беседах с представителями власти. Вежливо вели себя и Огурец, и Леков, и Стадникова, не говоря уже о Борисыче. Вежливость очень часто помогает в критических ситуациях. Вот и сейчас стражи порядка даже не отобрали у Огурца оставшиеся у него деньги.
Выйдя из отделения, друзья купили еще портвейна, отправились в Летний сад, где благополучно, без неприятных происшествий, выпили за освобождение, а Борисыч, совершенно разомлевший от портвейна и обходительности молодых собутыльников, вдруг предложил имеющуюся в его распоряжении комнату.
– Сдать хочу фатеру, – сказал Борисыч, почесывая лысину. – Я, мать его, один хрен, в Павловске живу... Воздух, етти ее налево, огород... А в городе мне тоскливо. Комната от жены осталась, царствие ей небесное... Так я там как заночую, так обязательно нажрусь. А как нажрусь, так на работу не выйду. Одно расстройство. Опять-таки, сдать кому ни попадя – боязно. Такой народ ушлый... Засрут комнату. А она от жены все-таки... Хочу в порядке содержать жилище. Память.
Сказавши многозначительно про «память», Борисыч выпил еще полстакана и вопросительно посмотрел на Огурцова.
– Не надо никому? Хорошим людям за дешево сдам.
– «За дешево» – это за сколько? – спросил Леков.
– А это смотря кому. Ежели тебе – так договоримся.
– Хм... А соседи?
– А соседей, почитай, и нету вовсе. Парень один жил, так сел. Подрался по пьяни... Сидит теперь.
– Так если сидит, у него жилплощадь отобрать должны. По нашим советским законам.
– Не-а. На мать комната записана. На мать его, – уточнил Борисыч. – Так что дверь закрыли и все. Считай, отдельная квартира теперь. Живи – не хочу.
– Хочу, – сказал Леков. – Хочу. А где комната-то?
– На Бассейной. В районе Софийской.
– А дом?
– Девятиэтажка. Панельная. И телефон есть.
– Ну, супер. Оля, это просто супер. Значит, о цене договоримся?
– Да, раз хороший человек, конечно, сговоримся... Плесни-ка еще..
Борисыч протянул Лекову пустой стакан. Сделка состоялась.
Через два дня Ольга и Леков переехали на новое место жительства. Стадникова, впрочем, несмотря на то, что уже довольно давно была известна в своем кругу как «девушка Лекова» до сих пор не знала, где прежде жил ее любимый.
Леков никогда не говорил о доме, где он, как принято говорить, «вырос». О его родителях, близких, родственниках, о его детстве, школьных годах, его семье Стадниковой не было известно ничего. Она несколько раз пыталась вывести Лекова на эти темы – женское любопытство брало верх, – но Леков либо отшучивался, либо делал вид, что не слышит вопроса. Либо просто подходил медленно, как он умел, выдерживая длинную паузу перед тем, как начать расстегивать ее джинсы... И было уже не до вопросов.