Чаша отравы
Шрифт:
— Подсудимый! Вы опять нарушаете порядок! Вы не имеете права говорить об этом в рамках последнего слова! По вашим утверждениям, что вас якобы пытали, проведена проверка, подтверждений ваши заявления не нашли, в возбуждении уголовного дела отказано. Прокуратура также не нашла никаких оснований для реагирования. Суд делает вам второе замечание, после третьего вы прекратите последнее слово.
— Касаясь мотивов совершенного, я заявляю, что сделал это из любви к своей Родине — СССР. Которой я никогда не изменял. Которой останусь верным до последнего вздоха. Я сделал это, потому что считал своим долгом, даже пожертвовав собой, помочь товарищам избавиться от субъекта,
Смирнов подумал еще и добавил:
— Я не прошу о снисхождении. Я подтверждаю факт своего деяния, но не признаю себя виновным. Я утверждаю, что в моих действиях нет и не может быть состава преступления, — согласно аргументам, как приведенным в этой моей речи, так и ранее представленным в ходе процесса. Я считаю, что сторона защиты в лице адвоката Кристины Владимировны Лебедевой, которой я выражаю искреннюю благодарность, четко и профессионально показала всю абсурдность и несостоятельность доводов обвинения. Я утверждаю, что любой другой приговор, кроме оправдательного, был бы надругательством над правосудием. Хотя, конечно, иллюзий не испытываю.
Иван подождал еще немного и произнес торжественно, с расстановкой:
— Я знаю, что тюрьма будет для меня тяжким испытанием. Она полна для меня угроз, низменной и трусливой жестокости. Но я не боюсь тюрьмы, так же как не боюсь ярости правящих Россией изменников, грабителей и убийц!
— Подсудимый, суд лишает вас слова! — провозгласил судья.
— Приговорите меня! — выкрикнул Смирнов и рывком поднял над собой сжатую в кулаке руку. — Это не имеет значения! История меня оправдает!..
— ...Именем Российской Федерации...
Иван, стоя в «аквариуме», вслушивался в судейскую скороговорку.
— ...признать виновным Смирнова Ивана Викторовича, 1978 года рождения, уроженца города Москвы, обозревателя периодического издания «Красный рубеж», в совершении преступления, предусмотренного статьей 275 Уголовного кодекса Российской Федерации...
Так... Всё же признали виновным... Несмотря на явный абсурд, ничего иного от них нельзя ожидать. Даже когда всё очевидно, они прикрываются законом, как им выгодно. Право — возведенная в закон воля господствующего класса. Тут
— ...назначить наказание в виде лишения свободы сроком на шестнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима с последующим ограничением свободы сроком на два года, а также взыскать штраф в размере ста тысяч рублей...
Ну, вот и всё. Шестнадцать лет... Шестнадцать лет... Как раз столько, сколько просило государственное обвинение, ни годом меньше... Нет... Всё равно жалеть нельзя. Главное — задуманное удалось блестяще... Теперь надо решать, что делать с записями, с флешками. Плевать, какова будет дальнейшая личная судьба, главное, чтобы тайна не умерла вместе с бренным телом... Идет война, а война — пора подвигов. И жертв...
— Подсудимый, вам понятен приговор? — спросил в конце судья.
— Да, понятен, — спокойно ответил Иван.
— Мы, Дети Молний, с радостью видим, как по всему миру, в том числе и у нас в России, претворяются в жизнь заветы фюрера! Фюрер жив! — орал Скворцов, стоя за трибуной на плацу перед своим дворцом.
Ему внимали застывшие в стойке «смирно» молодые мужчины и женщины в эсэсовской форме. Такой же, как и у оратора.
— Недочеловеки загоняются туда, где и должны находиться! В стойло! Они будут выходить на улицу только по пропуску! Все будут обезжирены! Среднего класса больше не будет! Только господа и рабы! Все будут зависеть от воли государства! Кто посмеет противопоставить свою волю нашей воле, умрет! Наступает глобальный тысячелетний рейх! И его главой будет бессмертный фюрер! Хайль Гитлер!
— Хайль Гитлер! — синхронно ответили главарю десятки глоток. Взметнулись в нацистском приветствии десятки рук.
— Дети Молний! Сегодня вместо факельного шествия на плацу будет факельный автопробег! По Москве и области! По машинам!
Нацистские «реконструкторы» разбежались по десяти «гелендвагенам». Десять человек сели за руль, остальные разместились на других сиденьях. Зажгли факелы, предварительно выставив их в окна.
Колонна тронулась. Впереди ехала машина, в которой сидел Скворцов.
Смирнов лежал неподвижно на нарах в одиночной камере. Уже объявили отбой.
Сон не шел. Вновь и вновь Иван возвращался к тому, что произошло в его жизни. Скоро уже год, как он нашел то удостоверение «крота», за которое беспощадное российское «правосудие» сегодня отмеряло ему шестнадцать лет «зоны».
Предстоит, разумеется, апелляция. Потом — надзорная жалоба. А потом — Европейский суд по правам человека. Кристина Владимировна обещает, что сделает всё, как полагается. В ее профессионализме и опыте он не сомневается. Но что может сделать адвокат в том случае, когда решают истинные хозяева страны персонально? Разве что от ЕСПЧ что-то перепадет.
Нет, побед без жертв не бывает. Много революционеров — народовольцев, эсеров, социал-демократов — сгинули в тюрьмах и на каторгах, были повешены и расстреляны, прежде чем удалось свергнуть царя. А потом — Великий Октябрь.
А потом — Гражданская война, то есть отражение атаки со стороны империалистов и борьба с белогвардейцами, ставшими, по сути, марионетками внешних противников. А потом — коллективизация и подавление сопротивления кулачества. Разгром басмаческого движения на южных рубежах, за которым стояли британцы.