Чаша отравы
Шрифт:
— А давайте еще сюжет сделаем? — спросила Алла Михайловна.
— Ох, спасибо вам большое, — сказала Вика. — Надо бы... Не поможет, конечно, но хотя бы людей предупредить...
Все помолчали. Для белорусов всё это было чем-то совсем далеким и незнакомым.
— Нравится у нас? — спросила Надежда Кирилловна.
— Не то слово. Тут вообще как-то по-другому, тут... тут светло, вот. Просто светло и спокойно. Если бы мы с самого начала здесь поселились...
— Некоторым очень не нравится спокойствие. В этом году может быть очень жарко, — немного помолчав, сказал полковник.
— В смысле? — спросила Вика.
— Змагары.
— Не выйдет! — сказал Саня, офицер-танкист.
— Защитим! — подтвердила его жена Ира, офицер сил специальных операций.
— Ну а на тебя, Макс, очевидно, придется первый удар при любых сценариях, — сказал отец. — Не подведешь?
— Ты что, пап? Нет, конечно, — сказал он. Посмотрел на Наташу, она ему ободряюще улыбнулась. — Будет, как на Майдане?
— Да, могут попытаться по схожему варианту, хотя бы для пиара, — подтвердил полковник. — Только никто им не позволит встать лагерем и гадить, сразу прогонят. Поэтому, думается, скорее карусель летучих уличных протестов, с той или иной степенью ожесточенности... Да, главное отличие от Украины в том, что наш — не сольется.
— Значит, и мы будем стоять, — уверенно сказал Максим.
На днях его, наконец, приняли в минский ОМОН. Сейчас шли рутинные хлопоты по переводу и адаптации на новом месте. Собственно, по этому значимому для биографии случаю все и собрались за столом в воскресный день.
— И тебе, Надюш, видимо, поработать придется. Применить закон в отношении тех, кто попрет... А их будет много... — добавил Григорий Валентинович.
Жена вздохнула.
— А чего хотят эти... как их... змагары? — спросила Вика.
Полковник немного подумал и ответил:
— Чтобы у нас в Беларуси появились «хозяева жизни», и они могли бы вот точно так с обычными, простыми людьми расправляться, как с вами... те... Вот этого и хотят. Если коротко. Я их в свое время собственноручно отстреливал, как бешеных собак, и не жалею об этом, и не скрываю... Так-то они незаметны у нас, но есть в любом, даже самом благополучном обществе. В нашей республике у них руки коротки, поотрывали давно. Но — мечтают, мечтают... Как людей давить будут, гнобить, грабить, насиловать.
— Согласен, Гриш, — сказал профессор. — Редкостные мрази. Фашисты.
— Угу, — подтвердил полковник. — Но они не пройдут. Как говорится, но пасаран.
— Значит, глухо? — спросил Иван адвоката.
— Да. Тут прямая директива, это очевидно, — подтвердила Кристина Владимировна. — Я, конечно, буду доказывать суду всю абсурдность обвинений, но ничего не гарантирую. Процесс, разумеется, закрытый, засекреченный.
— Да, знаю. Я сам с недавних пор юрист, правда, только по диплому, непрактикующий. Я в шоке, коллега. Не знал, что так обернется, если честно.
Следствие близилось к концу. Смирнова обвинили в государственной измене в форме выдачи гостайны иностранцам. Государственная тайна — это тот факт, что Жаров — законспирированный агент КОКСа. А иностранцы — это гости съезда РКП из-за рубежа, которые тоже смотрели удостоверение «крота» наравне с остальными.
Да,
Как всё же обернулось... Ведь эти злодеи уничтожали СССР под лозунгом борьбы против какого-то там «тоталитарного наследия», обличали репрессии. А как их власть утвердилась, так везде и всюду... эти самые прослушки, обыски, запреты, доносы, заведомо абсурдные обвинения, выбивание признаний из подследственных, нулевой процент оправдательных приговоров. Но нынешние массовые политические репрессии — уже в интересах антисоветчиков. Как говорится, эти репрессии — тех, кого надо, репрессии. Карательная система — инструмент в руках господствующего класса. Инструмент подавления. А господствующий класс — это те, кто отнял у народа его имущество и присвоил себе, кто делит между собой доходы от него.
Нынешняя Россия в правовом аспекте — это мир, придуманный Кафкой, думал Иван. Ему вспомнилось весьма характерное дело. Когда простую обывательницу осудили за отправку одной СМС грузинскому абоненту об открытом прохождении где-то рядом военной техники, причем осудили спустя много лет после завершения осетинского конфликта... Поистине, приписывают социализму то, что присуще им самим!
И пытки, конечно. Как там Светоч-то, Солженицын, совесть нации, писал? «Если бы чеховским интеллигентам, всё гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие... ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом». Ну, так вот, тот жуткий день... Когда эти выродки его беспощадно жгли током на протяжении многих часов... И ничего им не было. На все его жалобы, на ходатайства о возбуждении уголовного дела, на все запросы товарищей и депутатов один ответ — «подтверждений не нашло». Ну, приходили к нему из различных ведомств в камеру, брали объяснения, во всех подробностях, а что толку? Его слово против слова здешних хозяев. Медэкспертиза, когда его выписали из изолятора, ничего не нашла. И врачи в составе ОНК тоже ничего уже не могли увидеть. Умеют работать, не то, что фашисты когда-то. Следов вообще не оставляют. То, что седых волос на висках стало заметно больше именно после этого, конечно, не след... Ну, и полились, как рассказала адвокат, глумливые комментарии в привластных телеграм-каналах — мол, горячечный бред, что взять-то с больного...
А тут еще на днях вот этот новый искусственный вирус настиг Россию. Говорят, грядут совершенно дикие, беспрецедентные карантинные меры. Впрочем, для Ивана это не новость. Пришел не вирус сам по себе. Не отрицая его существования как такового и его реальной опасности для многих людей, можно со всей уверенностью сказать, что «пандемия» послужит поводом для начала реализации глобального проекта наступления капитала на народы планеты. Крупнейшего капитала в его максимально консолидированной форме. То есть, согласно определению, — фашизма. Глобального фашизма. И его доморощенного ответвления. Жаль только, думал Смирнов, многие левые, марксисты, приверженцы строгого классового подхода, в упор не замечают этих новых социальных раскладов. Или не хотят замечать, предпочитая прятать голову в песок?