Чаша отравы
Шрифт:
— Такое ощущение, что весь мир, кроме нас, спятил с этой самоизоляцией и закрытием границ, — сказала Наташа. — Фуфлодемия барановируса.
— Ну, мы-то с тобой должны понимать классовую подоплеку, — усмехнувшись, ответил профессор.
— Да, конечно... «Передача активов» малого и среднего бизнеса корпорациям, удушение производства, цифровизация и тоталитаризация контроля над населением, радикальное понижение уровня жизни низов, ограничение свободы передвижения, ликвидация личной собственности... Всё, что заблаговременно прописано в докладах их «мозговых танков». И кое-что из этого изречено
Отец поставил на стол два стакана, налил яблочного сока:
— Ну, за Победу!
Они чокнулись и выпили.
— За Беларусь! И за Батьку! Чтобы мы все выстояли перед лицом этого кошмара, — сказала девушка.
— Завтра... уже сегодня... покажем всему человечеству этим Парадом всю абсурдность аргументов за неадекватные псевдокарантинные меры. Которые на самом деле не ради здоровья людей... плевать им на людей... а ради перекройки общества, — сказал профессор.
— Покажем, пап. Это будет наш Парад... А вот их парад, змагарский, видел, кстати? — усмехнулась Наташа.
Достала смартфон, нашла что-то на «ютубе».
Двое юношей и две девушки несли черную коробку, обозначающую гроб. Несли куда-то по улице, пританцовывая и кривляясь. Глумливо при этом размахивая государственными, красно-зелеными, флажками. Все четверо — в масках и темных очках.
— Какие воины — таков и «парад». Какие же все они жалкие и ущербные, — вздохнул профессор. — И еще гавкают, что в Беларуси нет свободы и демократии. Да в той же России они бы и десяти шагов не сделали... И у других наших соседей тоже.
Сон был тревожным. Беляков словно провалился в какую-то абсолютно черную мглу, в бездну, где нет ни верха, ни низа, нет ничего, никакого источника света. И он не мог пошевелиться, как будто бы у него не было уже ни рук, ни ног. Это и есть смерть? Но тогда почему он ощущает это странное пространство, почему мыслит?
Всесильному начальнику КОКСа стало страшно. Он попытался, отринув гордость, позвать на помощь — но оказалось, что звать нечем. Осталось только бесполезное зрение... если только это не слепота... но он знал, что это не слепота, а абсолютная чернота пространства. И мыслящий разум, заключенный непонятно в чём и непонятно где.
Так продолжалось некоторое время. Леденящий душу ужас не покидал Белякова, мучительно пульсировал, терзал, выворачивал всё его существо.
И вдруг он увидел свет. Слабый, но всё же на фоне абсолютной черноты заметный.
Беляков вспомнил его. Это был тот самый свет, что лучился тогда, в его первом видении, над крематорием, где заживо сжигали коммунистов и прочих левых. Обратившись дымом, они уходили в небо, туда, в это странное сияние. Неземное, завораживающее. Такое явно родное для них, принимающее в свои объятия мучеников за народ, словно их небесная коммунистическая отчизна. Тот СССР, который никакими законами, даже самыми жесткими, нельзя «запретить на территории России». Ибо над той территорией Орден не властен.
И этот неземной, непонятный свет с самого начала сильно озадачил, смутил и напугал
Свет постепенно разгорался, как утренняя заря. Но это была не заря.
Беляков со страхом ждал.
Вдруг в лучах этого сияния возник образ совсем молодой красивой женщины. С широкими синими глазами. Она смотрела прямо на него. Смотрела, не мигая. Смотрела строго. Но было в этом взгляде еще и недоумение, и интерес исследователя, и даже какая-то уничижающая жалость. И это последнее было, пожалуй, страшнее всего.
— Ты кто? — наконец, «спросил» Беляков.
— Я Отражение.
— Отражение чего?
— Многого. Надежд и волнений. Мечтаний и дерзаний. Стремлений и озарений. Переосмыслений и преодолений. Всего того, с чем связано Восхождение человечества.
— А я тогда кто? — непроизвольно вырвался у Белякова мысленный, в чем-то явно глупый, вопрос.
И он был услышан.
— Ты раб.
— Раб кого?
— Раб низменных страстей и падений. Служитель Черного Света, пытающегося погасить и поглотить всё живое, разумное и любящее.
— Почему? Я служу Порядку и Власти.
— Ты служишь Тьме.
Беляков ничего не ответил. На некоторое время затянулось молчание.
— Зачем, зачем убил ты товарища своего? — вдруг «послышался» новый вопрос, исходящий от этой девушки в обрамлении неземного сияния.
Генерала армии пронзила новая волна ужаса.
— Что ты имеешь в виду?
— Твой самый первый раз. Когда ты начал служить Тьме.
И вновь, как и тогда, Беляков пережил тот удар. То страшное столкновение его самосвала с летящей по шоссе «чайкой».
За месяц до этого, в начале сентября восьмидесятого, его приняли в КПСС. Одним из рекомендующих был его благодетель, генерал-полковник КГБ Владислав Волин.
«Товарища своего»... В этом смысле, получается...
— Зачем ты это сделал? Зачем вы все это сделали? Зачем вы отреклись от Первородства? Зачем вы погасили Пламя Очищения и Освобождения? Зачем вы ввергли Восходящих обратно в Пропасть Инферно?
— Так было нужно, — машинально ответил Беляков.
— Кому нужно?
— Нам.
— Зачем?
— Чтобы Силой навязать всем людям нашу Власть. Чтобы совершать Устранения, предавать Смерти тех, кто дерзнет нам перечить. Чтобы самим наслаждаться Жизнью, пребывать в Неге. Всегда. Без конца. Во веки веков.
Мысли нельзя было скрыть. Нельзя было обмануть. Нельзя было что-то утаить от этого света.
— Ваша Нега — это Отрава для всех остальных. Этот яд обильно исторгается из вас. Вы разрушаете само мироздание своей ложью и ненавистью. Своим смертоносным Черным Светом вы отравляете Свет жизни, разума и любви. Вы отвергли Сияние Восхождения. То, что вы совершили, не имеет даже названия, потому что такого еще никогда не было в человеческой истории. Вам нет прощения — и никогда не будет. Ту Отраву, которую вы приготовили, вы отведаете сами. Та Тьма, которой вы служите, поглотит вас самих. И вы будете пребывать в ней недвижимые, объятые ужасом, не видя ни малейшего проблеска. Всегда. Без конца. Во веки веков.