Чаша и крест
Шрифт:
— Что я должна понимать?
— Какое впечатление вы производите на мужчин. Глядя на вас, они сразу становятся в стойку. А когда рядом еще и Беатриса… Пресвятые угодники! Две красавицы сразу, и обе уже не послушницы, не монашки, и обе не замужем, у обеих нет ни отца, ни матери. И спокойно ходят по городу. Одна черненькая, другая блондинка. Вы спрашиваете, почему я был в тот день на ярмарке сам не свой? Да потому, Джоанна, что очень за вас обеих боялся. Там ведь было столько мужчин, они кружку за кружкой глотали пиво… А вдруг я не смогу в случае чего защитить
— Это неправда, — ответила я, повышая голос. — И мне неприятно это слышать, прекратите сейчас же. Что за нелепость!
— Может, напомнить, при каких обстоятельствах мы познакомились? — спросил Джеффри.
Я вздрогнула при воспоминании о негодяе, который напал на меня на Смитфилде.
— А при чем здесь семейство Кортни?
— Абсолютно ни при чем. Но, поверьте мне, Джоанна, в их доме вам угрожает опасность. Не прямо сейчас. И лично к милорду и миледи это не имеет отношения, я не сомневаюсь, что они благородные люди. Но видите ли… Тут все дело в том, кто они такие.
Из соседней комнаты послышался смех Артура. Он уже вернулся с улицы. И мне захотелось опять оказаться рядом с ним, Генри и Гертрудой.
— Я не сомневаюсь, Джеффри, что вы желаете мне добра. Но должна сказать вам: не часто человек производит на меня такое сильное впечатление, как Генри Кортни. Я уверена, что могу во всем на него положиться.
— Как были уверены когда-то, что можете положиться на сестру Кристину?
Я сделала шаг назад, потом еще один и увидела в глазах констебля горькое сожаление. Должно быть, боль исказила мое лицо, когда я услышала имя послушницы, которая когда-то была моей подругой… и которая убила двух человек.
— Простите, Джоанна, я только хотел сказать… — Джеффри умоляюще протянул ко мне руку.
Но я резко оттолкнула его и повернулась к двери. Попыталась открыть, но она не поддавалась. Господи, нужно как можно скорей выйти отсюда!
— Джоанна, простите меня, мне очень жаль… — тихо прохрипел Сковилл.
— Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом! — заявила я и изо всех сил обеими кулаками ударила по двери, отчего та резко распахнулась.
В гостиной все сразу замолчали. Я старалась казаться спокойной. Артур вскарабкался мне на руки, и я взъерошила его спутанные, мягкие, как шелк, волосенки.
— Что с вами, Джоанна? — обеспокоенно спросила Гертруда и сразу же перевела взгляд к открытому проему двери, в котором показался Джеффри.
— Все хорошо, — ответила я, и, слава богу, голос мой прозвучал ровно и спокойно. — Я решила принять ваше любезное приглашение и погостить у вас месяц.
Супруги Кортни обрадованно заулыбались, Артур запрыгал от радости. Немедленно послали паковать наши вещи. Гертруда и слышать не желала о том, чтобы подождать хотя бы денек.
Сестру Беатрису я остановила, когда та уже выходила из дома. Должно быть, она хотела догнать Джеффри, который беспрекословно
— Вы не могли бы подняться со мной наверх, сестра Беатриса? Мне очень нужна ваша помощь. Без вас мне никак не справиться.
В спальне мы опустились рядом на колени и стали укладывать одежду Артура.
— Теперь я понимаю, почему вы остались со мной в Дартфорде, — сказала я. — И, думаю, наша дружба тут ни при чем. На самом деле это связано с Джеффри Сковиллом, так?
— Да, это правда, — призналась она. — Я неравнодушна к нему.
— По крайней мере, мы выяснили правду. Уже хорошо.
Сестра Беатриса протянула мне теплую ночную рубашку Артура.
— К сожалению, Джеффри не отвечает мне взаимностью, — продолжила она. — Я это знаю, но надеюсь, что со временем все переменится.
Подобного рода откровение испугало меня.
— А как же наш обет? — спросила я. — Мы, конечно, уже не в монастырских стенах, но все-таки.
— Вы имеете в виду обет целомудрия? — фыркнула сестра Беатриса. Мне она почему-то напомнила кошку, которую загнали в угол. — Но, Джоанна, вам ведь прекрасно известна моя история. Я была любовницей развратного человека. Потом принесла в подоле, но Бог сжалился надо мной и забрал ребенка к Себе. Все от меня отвернулись, даже родная мать. Она прокляла меня как блудницу и прогнала в лес.
В словах сестры Беатрисы было столько страдания, что у меня на глаза навернулись слезы.
— Но потом вы снова пришли в монастырь, стали послушницей, — сказала я. — Снова сделались членом общины.
— Да, благодаря Джеффри, — быстро закивала она. — Он нашел меня, и я все ему рассказала. Все-все, без утайки. И Джеффри не осудил меня, не стал порицать и называть грешницей. Он единственный человек, кто не осудил меня, истинный христианин, который свято соблюдает заповедь «Не судите, да не судимы будете».
«Ну, это, положим, вопрос спорный, — подумала я. — Лично меня Джеффри постоянно осуждает, вечно спорит со мной и даже оскорбляет». Но вслух сказала:
— Я вас тоже нисколько не осуждаю.
— Не совсем так, — вздохнула моя собеседница. — Да, из женщин вы меньше прочих осуждаете меня, но все-таки осуждаете. Но я все равно вас люблю. — Она сжала мою руку. — Вы всегда были мне подругой, сестра Джоанна. Нас разделяет только Джеффри. Но что бы там ни было, у вас доброе сердце. — Она хотела добавить что-то еще, но, видно, передумала.
— Ну, что же вы? Продолжайте, — попросила я.
Сестра Беатриса глубоко вздохнула:
— Уж если мы сегодня говорим по душам, то давайте выясним все до конца, начистоту. Я знаю, что Джеффри любит вас. Но лишь потому, что вы не отвечаете ему взаимностью. Такой вот печальный парадокс. Вы же его не любите, сестра Джоанна… — Эта последняя фраза не была утверждением, но прозвучала скорее как робкий вопрос.
«Сестра Беатриса хочет, чтобы я успокоила ее, убедила, что действительно не люблю Джеффри, — догадалась я, — и тем самым дала ей свое благословение».