Чаша и крест
Шрифт:
Гертруда убрала руку с моей талии.
— Доктор Брэнч — мой гость и давний друг, — холодно сказала она. — Не понимаю, почему вы так сопротивляетесь. Джоанна, я прошу вас всего лишь сесть и выслушать его. Если и после этого вы не перемените своего мнения, никто, конечно, не станет заставлять вас ничего делать силком.
Я села.
Доктор с самым серьезным видом начал свою лекцию:
— Видите ли, госпожа Стаффорд, учение о том, что планеты и звезды влияют на нашу жизнь, возникло в далеком прошлом. Еще древние вавилоняне понимали, что жизнь на Земле зависит от Солнца, а здоровье человека самым тесным образом связано с флуктуациями Луны. Веками упорно изучая небесную сферу, люди узнали, что
— Я прекрасно знаю, кто это такие, доктор Брэнч, — ответила я. — Равно как слышала и имя Тацита, древнеримского историка, который не верил в предсказания астрологов.
Целитель удивленно раскрыл рот. Но тут вмешалась Гертруда:
— Видите ли, доктор Брэнч, наши матери-испанки следовали примеру королевы Изабеллы. А она считала, что женщины вполне достойны того, чтобы получить классическое образование. Очевидно, Джоанна в свое время уделяла учебе большое внимание.
Нимало не смущенный моим заявлением про Тацита, врач продолжал гнуть свое:
— Все правители христианского мира пользуются услугами астрологов, и король Генрих не исключение. Маркиза упомянула, что вы родились в середине апреля, но я должен знать точный день и время, чтобы…
— Я ведь уже сказала, — перебила я его, — что совершенно здорова!
— В данный момент — да, — кивнул доктор Брэнч. — Но мало ли что может произойти. А составив ваш гороскоп, я узнаю соотношение жидкостей в вашем теле и буду иметь представление, что следует предпринять, дабы в будущем в вашем организме установился идеальный баланс.
Ну надо же, а я еще опасалась, что видения в большой зале имеют какую-то связь с сестрой Элизабет Бартон. Да ведь мне предлагали сейчас нечто гораздо худшее. Гертруда настойчиво добивалась, чтобы я сделала то, чего боялась больше всего на свете, — выслушала очередное пророчество.
Я глубоко вздохнула и решительно объявила:
— Мне нельзя заглядывать в будущее.
— Джоанна! — Голос Гертруды пронзил меня, как стрела. — Это просто глупо! Вам же пообещали, что, когда доктор узнает необходимые сведения, ничего страшного не произойдет, никаких опасных предсказаний не будет. Признаться, эти ваши страхи кажутся мне весьма надуманными. Герцога Бекингема казнили семнадцать лет назад. И вряд ли на протяжении этого времени вы всегда покорно исполняли волю его сына. Будь это так, вы бы сейчас жили в Стаффордском замке с семейством вашего кузена. Но вы не сделали этого, до сих пор демонстрируя перед ним лишь чисто формальное послушание. Извините, но я не верю, что вы так уж боитесь нарушить запрет лорда Генри. Тем более что он сейчас далеко отсюда.
В гостиной повисла напряженная тишина. Девушки даже перестали работать иголками. Доктор не смотрел на меня.
— Мне очень жаль, но я в этом участвовать не буду, — печально сказала я.
Доктор Брэнч взялся за свою сумку:
— Что ж, ладно. Меня ждут другие пациенты, миледи. Но перед уходом позвольте посмотреть мочу вашего мужа. Надеюсь, вы ее приготовили?
Слуга вывел доктора из комнаты. Я села в кресло с вышитым плюшевым сиденьем. Гертруда Кортни не спускала с меня разочарованного взгляда.
— Услуги доктора Брэнча стоят недешево, Джоанна, — проговорила она. — Мне было неприятно ваше поведение сегодня.
Я поднялась со стула:
— Будьте так добры, сообщите, каков гонорар доктора, и я непременно компенсирую вам затраты. — Я сопроводила свои слова глубоким реверансом и, поднимаясь, увидела, как на щеках
— Немедленно оставьте меня, — сказала маркиза.
Голос ее дрожал; видно было, что она очень старается держать себя в руках.
9
Остаток дня я безуспешно пыталась обрести душевный покой. Мерила шагами спальню: от окна, выходящего на Саффолк-лейн, откуда уже тянуло осенней прохладой, и до камина, где, благодаря стараниям Элис, снова весело трещал огонь. До чего же нехорошо получилось. Ведь супруги Кортни были очень добры к нам с Артуром. И я бы с удовольствием оказала Гертруде любую услугу, но…
Маркиза весьма проницательно усомнилась в моем послушании воле Генри Стаффорда. Да, кузен действительно приказал нам всем остерегаться пророчеств, но она права: я никогда не строила свою жизнь по его указке. Однако открыть Гертруде истинную причину (то есть рассказать о давнем визите к монахине, осужденной впоследствии по обвинению в государственной измене) было бы крайне неосмотрительно и опасно не только для меня, но и для них с Генри.
Желая отвлечься от тяжелых мыслей, я взяла книгу, которую уже начала читать, — «Житие Эдуарда Исповедника», составленное аббатом из Риво. Но жизнеописание благочестивого саксонского короля на этот раз не увлекло меня. Я пробежала глазами длинный абзац, и только в самом конце его до меня дошло, что я не поняла ни слова. Пришлось закрыть эту прекрасную книгу с тисненным на красной обложке названием. Впрочем, все книги в моей спальне были самого высокого качества. Я знала, что Гертруда последние два года потихоньку скупает имущество распущенных по приказу короля больших монастырей. Тем самым она спасала жизнеописания христианских мучеников, а также тексты католических молитв от грубых и глупых придворных, захватывающих в свою собственность постройки, принадлежавшие церкви. В день моего приезда хозяйка дома вручила мне изысканное издание «Зерцала святого жития Иисуса Христа». А теперь получается, что я отплатила ей черной неблагодарностью. Гертруда наверняка считает меня капризной упрямицей.
Ах, если бы сейчас рядом со мной были друзья, которых я оставила в Дартфорде! Уж они бы меня поняли. Мы с Артуром приехали в гости на месяц. Прошло всего две недели, но если бы существовала возможность, не обижая никого, уехать сегодня же, я бы не задумываясь сделала это. Как жаль, что нельзя обо всем поговорить с сестрой Винифред и братом Эдмундом. Я получила три письма от нее и одно — от него, совсем коротенькое. Мне так хотелось снова услышать его сдержанный голос, заглянуть в его карие глаза, в которых светились душевная чистота и глубокий ум.
Я села на край роскошной кровати под балдахином, которую хозяева любезно предоставили мне, и расплакалась, как ребенок, который не понимает, за что его наказали. Выплакавшись вволю, я немного успокоилась, но чувство растерянности осталось. А такое со мной бывало редко.
Спустились сумерки. Послышался топот копыт. За окном плясало пламя факела; как всегда, его зажигали ближе к ночи. Генри Кортни, маркиз Эксетер, возвращался домой.
Разумеется, у Генри при дворе имелись свои апартаменты. Но король сейчас жил в Гринвиче, и мой кузен добился разрешения ночевать дома, с женой и сыном. Каждое утро в домашней часовне он слушал мессу, а потом отправлялся к реке, и его на лодке отвозили в королевский дворец. Как близкий родственник монарха и человек высокого происхождения, он должен был служить королю. И обедали мы теперь не сразу после полудня, как прежде, а вечером, когда на дворе уже было темно, поскольку непременно поджидали главу семейства.