Чаша и крест
Шрифт:
Джеффри, бывший здесь единственным представителем закона, решил, что настало время вмешаться.
— Да, на первый взгляд вы действительно не нарушили закон. Но это лишь на первый взгляд. Ваши действия, госпожа Брук, требуют тщательного расследования, и я обязательно этим займусь.
— Констебль, разрешите мне? — проговорила Гертруда, все еще стоявшая у стены. Не дожидаясь ответа, маркиза шагнула к моей обидчице. — Вы знаете, кто я? — спросила она медоточивым голосом.
— Да, миледи, вы маркиза Эксетер, — промямлила госпожа Брук.
— Абсолютно
Гертруда сделала еще один шаг. На ее бархатной туфельке блеснул бриллиант.
Госпожа Брук сразу помрачнела и опустила глаза.
— Так позвольте же мне объяснить вам это. — Гертруда сложила ладони, словно собиралась прочесть молитву. — Мой возлюбленный супруг, Генри Кортни, является внуком короля Эдуарда Четвертого. Он рос и воспитывался вместе с нашим королем Генрихом и его сестрами. Из всех родственников монарха он пользуется у его величества наибольшим доверием. Между прочим, мой муж — единственный человек, которому позволено входить в личные покои короля без доклада гофмейстера. Вы видели слуг, которые сопровождают нас. И это лишь малая часть их. Король милостиво позволил нашим людям носить оружие и одеваться в особые ливреи. И что бы мы ни делали — у себя ли в поместьях на западе, в Лондоне или сейчас здесь, в Дартфорде, — все наши действия санкционированы королем.
Госпожа Брук с тоской оглянулась на открытую дверь, за которой была видна улица. Происходящее ей явно очень не нравилось.
— Эта молодая женщина, Джоанна Стаффорд, двоюродная сестра моего мужа, — продолжала между тем Гертруда. — И следовательно, также является родственницей его величества. Кроме того, она близкая подруга старшей дочери короля, Марии Тюдор.
Джеффри бросил на меня изумленный взгляд. Он ничего не знал о моей столь тесной дружбе с членами королевской семьи. Но я совсем не хотела, чтобы Гертруда объявляла об этом во всеуслышание.
— И, унижая Джоанну Стаффорд, милочка, вы оскорбляете всю высшую знать нашего государства, — размеренно вещала Гертруда, голос которой теперь утратил медоточивость. — За те постыдные деяния, что вы сегодня совершили, я могла бы уничтожить вас, госпожа Брук. Для этого мне достаточно лишь шепнуть кое-кому словечко. Вы хоть это понимаете? Я легко могу уничтожить и вас, и вашего мужа, и всю вашу семью. Ваш супруг, кажется, занимается наймом рабочих для строительства королевского дворца? Так вот, с завтрашнего дня он будет уволен. И ему еще очень повезет, если его возьмут в каменоломню таскать камни.
Руки госпожи Брук дрожали как в лихорадке.
По правде говоря, мне также было очень не по себе. Я тоже чувствовала, что дрожу, правда, слабости не было и в помине. Разумеется, Гертруда сильно сгустила краски, но все-таки как приятно хоть раз в жизни почувствовать себя сильной и могущественной. Кровь моя так и кипела, я ощутила в душе упоительную сладость злорадства. «Правильно, так этой мерзкой женщине и надо, уничтожьте ее, немедленно, — ликовала я, — сделайте так, чтобы она корчилась от боли и страдания».
Но вслед за
— Не надо, прошу вас, — сказала я, коснувшись плеча Гертруды. — Я сама во многом виновата. Ведь это я рассердила госпожу Брук.
Маркиза недоверчиво покачала головой. Она считала меня абсолютно невиновной и не желала видеть в моих поступках никаких промахов. Я лихорадочно пыталась вспомнить хоть какую-нибудь молитву, которая могла бы помочь нам, направить нас по верному пути.
— Миледи, прошу вас, вспомните: «Блажени милостивии, яко тии помиловани будут. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся».
И вдруг яростный гнев Гертруды, от которого у нее даже потемнело лицо, куда-то отступил. Она заплакала, схватила меня за обе руки и сжала их так, что мне стало больно.
— Ах, Джоанна, благодарю вас, вы показали мне, что такое истинно христианский дух, которому я всегда должна быть верна! — воскликнула она. — Теперь я снова понимаю, что такое милость Божия!
Она приказала увести госпожу Брук и Грегори. Джеффри проводил их до дверей, что-то потихоньку выговаривая женщине.
Через минуту с улицы снова донеслись какие-то звуки. Это вернулся Генри Кортни, чрезвычайно довольный осмотром церкви Святой Троицы.
— А в часовне отец Уильям показал мне удивительную фреску с изображением святого Георгия! — радостно сказал мой кузен.
«Надеюсь, он не сообщил вам, что по повелению Кромвеля эта фреска будет закрашена», — подумала я.
Так, значит, Уильям Моут вовсю пресмыкался перед маркизом Эксетером. Меня это нисколько не удивило: жестокие и безжалостные люди в глубине души часто трусливы и всячески лебезят перед теми, кто сильнее и могущественнее их.
— А как Артур вел себя? — спросила я, ожидая ответа с некоторым страхом. — И где он сейчас?
— Сами посмотрите, — предложил Генри.
Я выглянула в окно. Улица самым чудесным образом преобразилась, превратившись в детскую игровую площадку. Слуги Кортни очистили довольно большое пространство, и теперь Эдвард с Артуром играли там в мяч, с веселым смехом бросая его друг другу.
Артур весь так и сиял. Казалось, за последний час он даже подрос дюйма на два, не меньше.
— Джоанна, что это с вами? — удивился Генри. — Да вы никак плачете?
Я приложила ладони к щекам. Они были мокрые.
— Мне порой бывает так нелегко с Артуром, — призналась я. — Не знаю, все ли я делаю правильно, у меня ведь нет никакого опыта в воспитании детей. И еще я очень боюсь за его будущее.
Я была знакома с кузеном всего пару часов — и вот на тебе, уже делилась с ним своими страхами, в которых не признавалась никому, даже брату Эдмунду.
— Ах вот оно что. Ну, ничего, мы обязательно вам поможем. Для начала Артур не должен больше носить эту детскую одежду, — сказал Генри. — Пора нарядить его как следует: пусть все видят, что он происходит из знатной семьи, да и вообще уже большой мальчик.