Чаша и крест
Шрифт:
— Эдвард, ты пойдешь со мной! — крикнул он.
Из толпы сопровождающих выскочил мальчик лет одиннадцати, светловолосый и красивый.
— Хотите заказать литургию? — смущенно спросила я.
— Мой муж увлекается историей, — улыбаясь, ответила за него Гертруда, — и давно уже хотел полюбоваться знаменитой церковью Святой Троицы. Между прочим, в ней отпевали Генриха Пятого. Ведь правда, милорд?
— Да, когда тело короля перевозили из Дувра, здесь действительно сделали остановку и совершили обряд отпевания, — ответил мой кузен, который от нетерпения уже с трудом стоял
Мне пришлось с сожалением заявить, что юный Артур, увы, пока еще не готов к посещению церкви или к экскурсиям по историческим местам.
— Не будьте в этом столь уверены, дорогая Джоанна, — возразил Генри и обратился к моему воспитаннику: — Ну а ты что скажешь? Хочешь пойти со мной и со своим кузеном Эдвардом?
Артур, взиравший на Эдварда Кортни с таким восхищением, словно перед ним стоял сам Аполлон, спустившийся с Олимпа на грешную землю, с готовностью закивал. Генри взъерошил ему волосы:
— Вот видите? Артур — славный мальчик. — Он поцеловал руку жены. — Мы недолго, любовь моя, я обещаю.
Гертруда улыбнулась ему в ответ очаровательной, по-детски открытой улыбкой. Глаза их встретились… о, сколько нежности, сколько любви было во взглядах обоих супругов. Я не привыкла видеть столь откровенно демонстрируемую близость, а потому поскорее отвернулась.
Генри Кортни и мальчики, сопровождаемые слугами, отправились в сторону церкви. Еще двое слуг встали у моих дверей, как бы охраняя вход.
Женщины осторожно провели меня в дом. Наверху, в спальне, они раздели меня и чисто вымыли мне лицо, шею и плечи. Опытные пальцы втерли в больное плечо целебную мазь.
Сама Гертруда ко мне не притрагивалась, не помогала мне раздеться, не старалась облегчить боль. Все это под руководством Констанции, старшей фрейлины маркизы, ловко проделала молодая служанка. Гертруда лишь кивком головы или пожатием плеча указывала, что надо делать, а Констанция, женщина примерно ее возраста, но гораздо менее красивая, в свою очередь, отдавала распоряжения юной служанке. И вскоре, переодетая во все чистое, я стояла посередине комнаты, а служанка расчесывала гребнем мои густые волосы. Ей пришлось изрядно потрудиться, потому что они совсем спутались. А я изо всех сил старалась не морщиться от боли.
Гертруда сидела на единственном стуле, специально для нее принесенном в мою спальню, и наблюдала за процессом. Живость ее куда-то пропала; впрочем, возможно, это мне только почудилось из-за тусклого света, который едва просачивался сквозь окна в комнату. Широкие юбки красного атласа казались слишком тяжелыми для хрупкого телосложения маркизы. Под прекрасными карими глазами проступили темные круги.
— А сколько вам лет, Джоанна? — вдруг спросила Гертруда.
— Двадцать семь.
Она улыбнулась:
— А я бы не дала вам больше двадцати одного. И фигурка у вас такая ладная, красивая. Ну конечно, вы ведь еще не рожали. Нет на свете женщин красивее тех, в жилах которых течет испанская кровь, но, увы, мы нередко рано стареем.
— А вы разве тоже испанка?
— Моя мать, как и ваша, родом из Испании, она приехала сюда в составе свиты
— Боюсь, что я помню только день вашей свадьбы.
Лицо Гертруды просветлело.
— А какая великолепная и пышная была свадьба! Правда, Джоанна? Мне очень хотелось, чтобы все было красиво… так оно и получилось.
Мои воспоминания об этом дне постепенно прояснялись. Я снова видела перед собой жениха и невесту, Генри и Гертруду, молодых и ослепительно красивых. Вот они встречаются на паперти церкви, чтобы вместе войти внутрь, встать перед алтарем и принести перед лицом Бога обет верности друг другу. И мы с покойной матерью Артура, тогда еще совсем малышкой, тоже участвовали в свадебной процессии: мы несли цветы, и все присутствующие смотрели на нас… Впрочем, скорее, гости заглядывались не на меня, а на прехорошенькую Маргарет. Но я никогда не завидовала ей. Я гордилась, что моя любимая подруга такая красавица.
Но теперь было не время предаваться воспоминаниям. Я хотела услышать от маркизы Эксетер правду.
— Но как вы узнали меня сегодня? — спросила я. — Мы ведь столько лет не виделись, в день вашей свадьбы я была еще девочкой. И откуда знаете про сына Маргарет? И кто такая госпожа, про которую вы упомянули?
Гертруда потрогала пальцем рубин и смерила меня долгим взглядом, словно прикидывая, насколько со мной можно быть откровенной.
— Ну, что ж… — наконец сказала она. — Мы действительно приехали сегодня в Дартфорд не только для того, чтобы полюбоваться местной церковью, но и чтобы разыскать вас. Я знаю про вас и про Артура Булмера… — тут голос ее благоговейно понизился, — от леди Марии.
Ну конечно, как я сразу не догадалась. От Марии Тюдор, старшей дочери короля.
Когда прошлой зимой в Норфолк-Хаусе нам с братом Эдмундом угрожала большая опасность, я бросилась к ногам леди Марии и, чтобы привлечь ее внимание, заговорила с ней по-испански. Узнав, что я сделала для ее покойной матери (после смерти моей матушки, верной фрейлины Екатерины Арагонской, я преданно ухаживала за опальной королевой в последний месяц ее жизни в изгнании), леди Мария немедленно оказала мне заступничество. Именно благодаря ее вмешательству моего отца и выпустили из Тауэра. Мы много переписывались с леди Марией: как до роспуска Дартфордского монастыря, так и потом. Письма ее были полны тревоги и заботы обо мне, особенно после того, как я покинула Стаффордский замок и своих родственников и поселилась с Артуром в городе.
— Я знаю, что леди Мария волнуется за меня, но, право, не стоило посылать вас ради этого в Дартфорд, — сказала я.
— Не стоило? И это после того, что я сегодня видела?
— Всему виной мое упрямство и гордыня, иначе бы ничего и не произошло.
Маркиза вскочила на ноги:
— Джоанна, вы что, вините во всем себя? Мало того что над вами жестоко надругались, лишив вас обители, так теперь вы вынуждены еще и терпеть оскорбления от этих людишек! То, что случилось с вами, со всеми монахами и монахинями, — это страшное преступление против Бога.