Цена добра

Алиева Фазу Гамзатовна

– Это сова! Это сова! – кричала я.

– Здесь, что, сова была? – схватила мама меня за руку.

– Была, мама, была, но бабушка запретила тебе говорить.

– Ах, проклятая вестница смерти, перед гибелью Али она тоже прилетала! – начала кричать мама.

Мне иногда думается, что я рождена переживать и страдать. Когда я вспоминаю о пережитом, уже не проливаю таких обильных слез; видимо, под тяжестью могил они ушли слишком глубоко. Не дай Аллах никому нести в себе могилу любимого сына. Одно сознание, что я больше никогда не увижу его сияющее лицо, не услышу его звонкого смеха, точит меня изнутри.

Странная эта вещь – смерть, понять ее невозможно. Были бабушка, папа, мама, братья, муж, сын Али. Их уже нет. Я осталась как без крыльев, томимая тоской. Ищу одиночество, чтобы наедине с собой тихо читать стихи.

Забудьте ту, какою я слыла,Забудьте

ту, какою я была, —На белом свете нет ее в помине,Как нет и дня вчерашнего отныне,Как нет травы на скошенных лугах,Как нет воды в иссохших родникахИ дерева в безжизненной пустыне.Осыпавшийся цвет невозвратим,Ушел мой сын, и я ушла за ним,Была огнем я, а не тусклым дымом,Жар-птицею, гордящейся своейКрылатой долей, Медом для друзей,Для недругов мечом неотразимым.Мне память эта нынче не мила —Забудьте ту, какою я была,Нет крыльев у меня, исчезла сила,Поникла я, пройдя через грозу,И прежнюю веселую ФазуВ себе без всякой жалости убила.

Это было в тот год

Как-то утром на опушке тихой,Заслонившей дальний окоем,Встретилась я с робкой оленихой,И насторожились мы вдвоем.Но порой бывает, как в тумане, —Что со взгляда первого в кровиВозникает искра пониманья,А не только смутный зов любви.И о страхе сразу я забыла, —Скорбное изящество храня,Олениха молча и унылоСквозь листву смотрела на меня.Столько в этом взгляде было боли!То ли олененок пал в лесу,То ль ушел олень по доброй волеИ унес могучую красу.Фазу Алиева

«Нет в мире лучшего взаимопонимания, чем между двумя подобными скорбями».

О. де Бальзак

Как метко заметили мудрецы, скорбь безгранична, радость же имеет пределы. А есть особая, колючая, вечно горящая внутри скорбь у человека – скорбь по потерянному ребенку. Первые несколько дней мать, потерявшая ребенка, бывает как в горящем очаге. Она еще не осознала, что случилось, она еще не до конца поняла, что произошло. Она слышит, что говорят люди, но дальше кожи их слова не идут, не входят в сердце. Слова соболезнования, исходящие от окружающих, ее раздражают так, что просто хочется кричать, безумствовать, куда-то убежать, бежать и бежать, чтоб только не слышать эти горькие слова…

Когда погиб мой сын, тяжелее всего мне было слышать утешительные слова людей. Понятно: они хотели умным, мудрым словом хоть немного облегчить мое горе. Но это горе скорби не изо льда – это скала на скале. Как бы солнце ни спускалось ниже, она не растает, не осядет, а, наоборот, все глубже проникает в сердце, будет давить на душу, соберет воспоминания…

Однажды, когда я была в трауре, в поисках одиночества я пошла по лесной тропе… Вдруг повстречалась олениха. Она не испугалась, не вздрогнула, так и продолжала стоять с опущенной головой.

– Скажи, скажи на своем лесном языке, какая кручина тебя гнетет, я пойму, красавица-олениха? Ты ищешь маленького олененка, может, и найдешь? Я же зову: «Али! Али!» – и знаю, он никогда не ответит. Я его уже никогда не встречу. Ты меня понимаешь, олениха, только не подходи ближе – ты можешь вспыхнуть тем скорбным огнем, что у меня внутри.

Олениха чуть подняла свою опущенную голову и посмотрела на меня внимательно и грустно. Я до этого никогда так

близко оленя не видела. Какая красота! Какая осанка! А глаза – два прозрачных озера. В их глубине я увидела черные скалы и поняла, что они никогда не растают. Вижу, что олениха потеряла олененка. Она, наверное, тоже видит в моих глазах такие же навечно застывшие черные скалы скорби и горя.

Я первая не выдержала и крикнула: «Али! Али!» – и слезы ручьями потекли по моим щекам. Олениха вздрогнула, напряглась, потом опять опустила голову, а когда вскоре она ее подняла, мне показалось, что в ее прекрасных, печальных глазах стоят слезы.

Не знаю, сколько мы стояли, безмолвно выражая друг другу сочувствие… Когда я уходила, олениха, сохраняя небольшую дистанцию, шла за мной до самой дороги. И потом много дней, убежав от людей, я ходила туда, где встретилась с оленихой. Она будто меня ждала, и мы без слов смотрели друг на друга. А потом я начала читать ей свои стихи, посвященные памяти сына. Мне казалось, что она понимает каждое слово.

Однажды, когда я прочитала стихотворение «Хищница», олениха вытянула шею, подняла голову, и мне показалось, что она застонала.

Оглядчиво жизнь моя движется,Тревожно мое бытие.Неужто судьба моя – хищница,А я – лишь добыча ее?Но хищница эта особая:Не плоть ей нужна, а душаИ улицей, а не чащобоюКрадется, неслышно дыша.То радость надежды оттяпает,То сладкие слезы любви,То вырвет незримою лапою,Благие сомненья мои.Мне ль знать ее планы жестокие,Ведь только пред фактом бедыЯ вижу ее неглубокие,Но полные крови следы.

Возможно, мне показалось, что олениха понимает мои стихи, полные боли и скорби… Что только не бывает с человеком, убитым горем!

Кто мне подсказал?

Моя грустная мама, как грустный рожок,Моя легкая мама, как легкий снежок,Моя нежная мама, как утром роса,И веселая мама, как птиц голоса.Тает мама моя, как под солнцем снега,Леденеет она, как под снегом река.Верящая моя, любящая моя,Что ты не сделала, сделаю я.Дети твои не боятся тревог,Битвы, труда, бесконечных дорог.Фазу Алиева

«Раскаяние – это слишком поздно приходящее сознание».

Э. Фейхтерслебен

Верить в это трудно, но это было именно так. Тот день для меня был очень насыщенным: приняла много посетителей с заявлениями, и еще на встречу со мной приехала с кутана группа школьников с учителями. Они читали мои стихи, и я читала, вопросы, ответы, и я вернулась домой очень уставшая. Когда начала ужинать, меня осенила мысль: может, мама тоже хочет кашу из кураги? Часом раньше я ей звонила, она сказала, что чувствует себя хорошо. Не знаю, как это объяснить, как будто кто-то управлял моими руками, я положила кашу в пиалу, обильно полила урбечом, завернула и пошла к матери. Все это я делала так спешно, будто с моего пальца упало колечко и оно катится с горы вниз. Острая боль охватила мое сердце: я испытывала потребность сказать матери: «Прости меня, я была своенравная дочь…» Моя мама была жесткой женщиной; не помню, чтобы она когда-нибудь прижала меня к груди, обняла, приласкала. Всегда находила, к чему придраться, за что поругать. Хотя в течение каждого дня я маме звонила по нескольку раз, спрашивала, не нужно ли чего, что она ела, кончились ли ее лекарства, я через день прямо с работы ехала к ней. Первое, что я делала, я целовала каждый пальчик ее руки. Мама улыбалась и говорила: «Вот так она меня целует, а я говорю: «Мои руки похожи на высохшие, упавшие с дерева ветки, неужели тебе не неприятно?» Когда я слышала эти слова, я плакала: «Что ты говоришь, мама!»