Цена добра
Шрифт:
Но когда ушла Симисхан, он уже не мог листать журнал, начал ходить по своему кабинету, как будто мерил его ширину. «Она сумасшедшая, если Симисхан кому-нибудь это скажет, пойдут разговоры, и моя жена останется оклеветанной», – с этими горькими думами он вышел, забыв закрыть кабинет.
Айшат на веранде стирала белье и, увидев Раджаба, поспешно вытерла руки и бросилась ему навстречу.
– Где твой плащ? – спросила она, обнимая мужа.
– Плащ? В кабинете, наверно, оставил.
– Не забудь, что ты обещал на 8 Марта мне купить стиральную машину.
– Зачем ждать до 8 Марта, я уже собрал деньги, завтра же купим! – ответил он,
– Спасибо, родной! – обрадовалась Айшат.
– Мне надо идти, я скоро вернусь. – Раджаб поспешно вышел.
«Он какой-то странный сегодня, не заболел ли?» – подумала Айшат и продолжила свою стирку.
Раджаб пошел к дому Асхаба, ему казалось, что каменная тропинка горит под его ногами. Он бегом поднялся по лестнице, толкнул ногой дверь, крикнул:
– Асхаб, ты дома?
– Да, – поднялся он с дивана и пригласил его в комнату.
– Сидеть не буду, позови сюда Симисхан.
– Что случилось? Садись! Симисхан! – окликнул жену Асхаб.
Она вошла и, увидев Раджаба, побледнела.
– Теперь при своем муже повтори все, что ты мне сказала.
– Для него это вовсе не секрет! – ехидно улыбнулась Симисхан. – Ты что сюда пришел? Лучше останови свою жену.
– Я своей жене верю, как Корану, тебе не удастся ее оклеветать.
– Аллах, до чего она дошла со своей ревностью! – крикнул Асхаб.
Он выбежал в другую комнату и вернулся оттуда с пистолетом.
– Я больше не могу! – крикнул он и, пока Раджаб опомнился, поднес пистолет к виску и выстрелил.
Сравнима зависть с ревностным серпом, Что не тупеет в рвении слепом, А с толком на безжалостном покосе Срезает в поле лучшие колосья.
Я с детства боялась…
«Мысль о смерти более жестока, чем сама смерть».
С самого детства я слышала разговоры о смерти. Вечером бабушки собирались друг у друга со своим рукоделием. Одни делали кисти на платках, другие вязали, третьи латали дырки на рубашках и штанишках своих внуков; зачастую работа сопровождалась тихим пением – они пели турки (религиозные песни). Самой любимой у них была песня о смерти дочери пророка Патимат; невозможно было не плакать, когда я слушала завещание умирающей своему мужу. Я и сейчас многие эти турки помню наизусть и, когда мне очень тяжело и я остаюсь одна, пою их и плачу. Такой же трогательной и трагической была турки о взятии Мекки…
Потом женщины переходили к всевозможным рассказам. Чаще всего говорили о страхе перед смертью.
– Алхамдулилла, от смерти никуда не денешься; момент отделения души от тела завершает нашу земную жизнь. Аллах, направляй нас, своих верных рабов, по тому пути, что указывает Коран.
– Аминь, Аминь, Аминь! – поддерживали женщины.
– Мои дорогие сестры по вере, каждое мгновение надо думать, что мы смертны. Самое главное – доброе, нежное отношение к родителям. Не зря говорят, что рай под ногами матери и отца. Уважение и забота о старых и больных. Не зариться на чужое, довольствоваться тем, что Аллах дает! – просила моя бабушка.
– Говорят, Патимат, что садака (милостыня) не только отводит беды от живых, и на том свете она помогает перейти Сиратский мост, – сказала Мухрижат, перебивая бабушку.
– Садака – это то, что нас спасает. Мой отец, дай Аллах ему райский уголок, в то время до хуригата (революции), когда у нас в горах были табуны, на полях отары, каждый год заказывал 100 пар нижнего белья из бязи, один раз одевал, потом отдавал бедному. Говорил, что в судный день оно превращается в облако, которое укрывает от жаркого солнца того, кто делился с ближним. Еще он говорил, что, даже если один раз покормить голодного человека, это добро при переходе Сиратского моста облегчает ему тяжелый путь, – рассказывала бабушка.
– А моя бабушка говорила, что Аллах, желая спасти своего раба, спрашивает его:
– Молился?
– Не всегда.
– Садака давал?
– Я был жадный.
– Кому-либо ядовитым словом ранил сердце?
– Случалось.
– Хоть один раз сироту обрадовал хорошим словом, гладил его по голове, обнимал?
– Да, сирот я всегда жалел и даже какие-то подарки делал.
– Многие твои грехи смываются этим поступком.
– Вот так ценится Аллахом доброе отношение к сиротам! Сама росла сиротой, самой же пришлось и сирот растить! – вздохнула бабушка. – Алхамдулилла, алхамдулилла, Аллах помоги их вырастить достойными и вывести в люди!
– Иногда, Патимат, я думаю, какие у меня могут быть грехи? Родителей я всегда слушалась, когда они стали старыми и беспомощными, заботилась и служила им. И мужу всегда была преданной и верной; если кто нуждался в моей помощи, себя не жалея, помогала, при этом никогда не делала долги, довольствовалась тем, что Аллах дал, многого от жизни не требовала. И садака раздавала, пусть скромно, но многого я и не имела! – сказала Махружат.
– Не говори так, Махружат, грехи малые или большие у каждого есть. Главное все же – не желать другим зла, лишь бы твоим языком сказанное слово не нанесло вреда, беды другим. Аставпирулла, Аллах, прости нас, грешных! – сказала бабушка.
– Моя мать говорит, что самый несмываемый грех – это когда чужое присваивают. Я всегда боюсь этого! – вздохнула Калимат.
– Это огонь, который ты несешь в свой дом; говорят, что в судный день Аллах многое прощает своим рабам, но в этом случае он требует от грешника, чтобы вернул пострадавшему его собственность. Мой отец, дай Аллах ему светлый уголок в раю, говорил: «Если человек возьмет хоть две копейки чужие, то они умножатся, и на том свете тот, кто украл, должен уже не две копейки. Пострадавшему отпускают грехи, а вору добавляют. Аставпирулла, береги, Аллах, нас от харама (запретного). Самое главное – довольствоваться тем, что Аллах нам дает! Ой, уже время намаза, – вставала бабушка, за ней и все женщины.