Цена добра
Шрифт:
– Никто не будет довольный. Теперь души умерших на нас злятся! – сказала я и встала.
– Это почему? – грубо потянула меня за руку мама.
– Потому что, мама, ты обидела тетю Субайбат, у нее сын погиб на войне, и никого кроме нас у нее нет!
– Фазу права! – сказала бабушка.
– И у меня тоже никого нет, все настроились против меня! – заплакала мама.
– Перестань, сегодня – святая ночь, читайте молитвы, вспоминайте с добром об ушедших! – И бабушка начала громко, певучим голосом читать молитву, заглушая плач мамы.
– Мама, я прошу тебя, пойдем к тете Субайбат, отнесем ей лепешку и халву – вы помиритесь, и все будет по-прежнему.
– Это
– Пойдем, мама, – потянула я ее за руку. – У нее сын погиб, защищая Родину.
Мама сняла косынку, надела свой черный платок без кисточек.
– Дай, мама, для Субайбат лепешку!
Бабушка засияла, в глазах у нее появились теплые лучики, она положила на лепешку полную ложку халвы.
– Давно бы так, Аллах смоет твои грехи, Апипат. Ты прощаешь Субайбат, она тебя тоже простит. Алхамдулилла, милость Аллаха беспредельна.
Дверь в комнату Субайбат была не закрыта: тогда у нас в ауле никто не закрывал двери. Чтобы хозяин знал, что кто-то зашел в дом, у порога кашляли или произносили имя хозяина. Открыв правой рукой дверь, мама сама опередила меня.
– Субайбат, ты дома?
– Заходи, заходи! – сказала Субайбат, идя навстречу.
– Из-за чего мы поругались, Субайбат? – сказала моя мама и обняла ее.
– Не знаю, как в дурном сне! Я в эту святую ночь даже очаг не разожгла, а детям на садака (милостыню) раздала орешки. Всегда в ночь на пятницу мне бывает тяжело, будто весь мир давит на меня, вспоминаю всех ушедших. – И она заплакала.
Мама стала ее гладить по голове, а я начала ломать кизяки о свои колени, чтобы затопить печку.
– Пока горячий – покушай, Субайбат! – Мама подала тарелку с лепешкой и халвой.
– Чувствую руки Патимат, никто не умеет готовить халву и лепешки, как она! – С этими словами Субайбат начала кушать.
А потом, сказав алхамдулилла и попросив Аллаха, чтобы садака получили души ушедших, Субайбат неожиданно начала читать:
Когда душа скорбит – беда с ней,И крик души – как свист хлыста,Но нет ужасней и опаснейДуши, которая пуста.Все зло на свете: власть богатства,И слезы жалкой нищеты.И кровь, и ложь, и святовство —Все от душевной пустоты.Тогда я еще не осознавала значимость своего поступка, ведь это был мой первый маслиат: я помирила двух людей, которых очень любила.
Три уздечки
«Сын имеет, конечно, право выбирать себе жену, но ведь и отец, оставляющий все свое счастье в достойном потомстве, вправе участвовать хоть советом в таком деле».
Внашем ауле Гиничутль был обычай сватать девочку уже тогда, когда ей давали имя. Называлось это «оставить метку», и другая семья уже не могла просить ее руки. Иногда бывало, что будущий муж девочки, которая еще кормилась материнским молоком, старше нее на лет десять. «Метка» стоила недешево: родители будущего мужа в каждый мусульманский праздник носили подарки в дом будущей невесты. Обязательными в этом ритуале были поднос с ореховой халвой, поднос с мучной халвой, большой пышный чурек (хлеб округлой формы) и главное – платок или отрез на платье. Аульчане ходили друг другу в гости, чтобы посмотреть, что принесли невесте. Надо сказать, что подобное сватовство редко расстраивалось, ведь девочке с пятилетнего возраста внушали, что у нее уже есть жених и она выйдет замуж именно за него.
Я тоже была засватана таким же образом, как и мои ровесницы. Мой будущий муж был на 15 лет старше меня. Бабушка твердила, что в ауле нет другого парня, за кого могли бы меня выдать замуж: девушка из ханского рода должна соединить свою судьбу с юношей того же рода. Но этот рассказ не о моей жизни, поэтому прямо перехожу к главному повествованию.
Наш родственник Омардада собирался уже женить своего сына Мурада. У него тоже была невеста, засватанная с колыбели. Но времена изменились; Мурад уехал учиться в Махачкалу. Позднее его невеста тоже поступила в медицинский институт. Услышав, что Мурад приехал с красным дипломом, наша мама по обычаю приготовила халву, и мы пошли поздравить и приветствовать Мурада. Подойдя к дому, мы услышали доносившиеся с балкона Омардады взволнованные голоса. Громко покашляв, мы все же вошли в дом. Сидели Омардада, его жена Халун, а Мурад беспокойно ходил по большой комнате. Ярко горел очаг, и аромат сушеного мяса предвещал вкусный ужин. Мурада трудно было узнать. Из толстого краснощекого мальчика он превратился в высокого стройного парня, густая черная шевелюра украшала высокий лоб. А одет он был, как дипломат, идущий на переговоры, – белая рубашка, черный галстук, строгий костюм.
– Как хорошо, что вы пришли! Мы говорили о будущей свадьбе Мурада. У меня давно все готово. Но из-за учебы и жених, и невеста просто перезрели. Не случайно наши предки говорили: «Перезрелый плод падает с дерева и гниет под его тенью».
Мурад сдержанно улыбался, он был воспитанным юношей, перебивать родителей не смел.
– Когда я собирался жениться на Халун, отец мне сказал несколько слов, мне их хватило на всю жизнь! – Омардада встал, говоря эти слова. Таким образом, он выразил уважение к памяти отца. – Знаешь, сын мой, какие это были слова?
– Нет, отец, откуда мне знать, ты мне об этом никогда не рассказывал.
– Он сказал, что женитьба – очень серьезный шаг, что женщина – это сгусток тайн; в ней сидят и ангел, и шайтан, поэтому сразу на нее надо надеть три уздечки, крепкие и колючие. Первую можно снять, когда она родит несколько детей, не меньше четырех, вторую – когда появятся внуки, а третью – когда ее опускаешь в могилу.
– Отец, а я уже надел на свою возлюбленную Айшат десять уздечек любви и восхищения.
– Какая еще Айшат!? Твою невесту зовут Маржанат! – подпрыгнул Омардада.