Цена добра

Алиева Фазу Гамзатовна

– Мы тоже скорбим, но надо же дальше жить: вместе с умершими, живые в могилу не ложатся. Вот посмотри, я сделал список тех, кто лишился мужей в молодом возрасте; их в нашем ауле двадцать пять. У кого на войне погибли мужья, у других умерли; они же живут, работают, смеются, шутят; не мучают ни себя, ни детей. Давай поведем маму к врачу, наверное, есть лекарство, которое успокаивает и скорбящих.

– Как хорошо ты придумал! – обрадовался Расул.

Рашид хоть и не намного был старше, для Расула был авторитетом, его слово он принимал как приговор, обжалованию не подлежащий, и во всем слушался его беспрекословно. Сначала Сакинат и слышать не хотела о врачах.

– Меня вылечит могила, когда я лягу около Курбана! – плакала она.

– А о нас ты подумала, мама? –

спросил Рашид. – Отца нет, и мать спешит лечь рядом с ним в землю.

– О вас? – спросила она, как в бреду.

– Да, мама, о нас! – поддержал брата Расул. – Ты думаешь, что мы не любили отца? Но мы держимся, делаем все, чтобы его душа радовалась, чтобы он и оттуда мог гордиться нами. А ты в своем горе совсем про нас забыла, не думаешь, что своими бесконечными слезами ранишь нас. Иногда мы думаем: хотя бы уроки не кончились рано, чтобы не возвращаться домой.

– И главное, ты не хочешь, мама, идти к врачу, а в школе с нас требуют справки о состоянии здоровья родителей. Все принесли, кроме нас! – добавил Рашид.

– Тебя, мама, люди считают чокнутой! – Расул вытер свои слезы.

При этих словах Сакинат словно очнулась от долгого и тяжелого сна, сердце ее стало учащенно биться. «Я измучила их, – думала она. – Какими они взрослыми стали в своих суждениях! Они винят меня и правильно делают». Она выпрямилась, встала.

– Ничего мне теперь не страшно, ведь у меня выросли два упругих крыла – мои сыновья. Завтра же пойду с вами к врачу, покажем этим сплетникам, кто чокнутый! Все, мои кровинки, былое позади – будем вместе трудиться и радоваться жизни.

Она обняла сыновей, целовала то Рашида, то Расула.

– Ты, мама, ни о чем не думай, что надо – говори нам, мы все сделаем! – заявил Рашид.

Дети ушли в школу, Сакинат сняла с себя все черное, вытащила из шифоньера серое платье с белыми крапинками. «Это платье я надену сегодня, Курбану очень нравилось, когда я в нем ходила. Достала и цветастое гурмендо, которое мать Курбана принесла ей в чемодане невесты. Искупалась, оделась и посмотрела в зеркало. «Надо жить!» – сказала она своему отражению в зеркале.

– Правильно, надо жить! – повторил голос соседки Булбул. – Если бы ты умерла раньше, Курбан и трех месяцев не сидел бы вдовцом. Хотя ты делала вид, что не замечаешь ничего, но прекрасно ты знала, что у Курбана шуры-муры с Зулейхой.

– Булбул, мой муж работал бригадиром и не разговаривать с колхозницами он не мог. Ты подумай, Булбул, зачем ты молишься? В этом колхозе не осталось ни одной безмужней женщины, которую бы ты не оклеветала! Мой муж был чище утренней зари! – и Сакинат расхохоталась. – Гулял он или не гулял, беременный домой не приходил, наоборот, я беременела от него, он оставил мне двух сыновей. Я не одинока и не намерена слушать никакие сплетни – ни твои, ни кого-либо другого… Вот и мои мужчины возвращаются из школы! – Сакинат встала и вышла из комнаты, чтобы Булбул ушла.

Стоя на веранде, она вдохнула полной грудью свежий горный воздух.

– О Аллах, какая красота! Рашид, Расул, быстро идите обедать, сегодня пойдем на кладбище, навестим папу.

Она уже не обращала внимания на Булбул, и та стремительно спустилась с лестницы и ушла.

– Мама! – крикнул Рашид. – Я вижу, что ты уже здорова, и к врачам не нужно нам идти!

Сыновья обняли мать, у Расула даже слезы потекли по щекам.

– Я измучила вас, мои родные! Теперь у меня есть два упругих крыла! – Сакинат заплакала: – Аллах, береги нас от завистливых глаз, мы жили хорошо, счастливо, многие нам завидовали, и не стало Курбана. Алхамдулилла Аллах, береги моих сыновей, я буду жить теперь ради них.

Цена добра

Ссор никогда не любила,Уступчивой быть старалась,Но к злу и несправедливостиНепримиримой была.Но больше всего на светеСама я себя любила,Тем чаще сама страдала.Клянусь

вам,Что ни одноИз добрых моих деянийБезнаказанным не осталось!Фазу Алиева

«Люди обычно мучают своих ближних под предлогом, что желают им добра».

Л. Вовенарг

Что поделаешь, я такая родилась! Наверное, в человеческом характере есть что-то такое, что нельзя изменить, как скелет. Во мне море доброты. Когда я была еще маленькой, жалела стариков, носила им с родника воду. Если я видела, что они с трудом поднимаются по кривым каменистым улочкам аула, я их брала под руку, доводила до дома и искренне радовалась, когда они говорили «баркала» – спасибо.

А в своем доме, можно сказать, я очень скоро стала жертвой: с утра до вечера только и слышалось: «Иди, Фазу», «Беги, Фазу», «Принеси, Фазу». Я послушно делала все, что мне говорили. Но если дома разбивалась тарелка или чашка, приговор был однозначный: «Это Фазу, она спешит быстро все сделать, чтобы свои книжки читать». И все мамино недовольство, иногда даже кулаки доставались мне. Во всех случаях я становилась козлом отпущения, но я молчала, моих слов никто не слышал, потому что мне было жалко маму. Ругая меня, она сама начинала плакать. Две мои сестры, несмотря на то, что обе моложе меня, могли себе позволить устраивать мне скандалы даже тогда, когда я была уже замужем и имела детей. Они считали свои долгом ругать меня по любому поводу. Я все это терпела, иногда отвечала гордой улыбкой.

Недавно в своих бумагах я нашла письмо близкой родственницы, полученное во время учебы в Литературном институте. Получив это письмо, как я радовалась тогда и как плакала, когда читала его. Меня в Дагестане не было уже шесть месяцев, и я понятия не имела, кто женится, кто разводится. А в этом письме меня обвиняли, что сватовство одной нашей знакомой расстроилось, потому что якобы Фазу отговорила жениха и его мать взять ту девушку в их дом. Сначала я хотела написать ей ответ, выплеснуть в строках всю обиду, потом подумала: «Зачем мне тратить на это время, лучше я прочту сонеты Шекспира в переводе Маршака». Так и сделала. На всю жизнь помню прочитанные тогда его изречения: «Наша личность – это сад, а наша воля – его садовник», «Ограничен выбор среди гнилых яблок», «Глупец думает, что он действительно умен, а мудрый знает, что он глуп», «Гнусному и доброта, и мудрость кажутся гнусными», «Грязи – только грязь по вкусу», «Горе налегает сильнее, если заметит, что ему поддаются», «Какая странная судьба: мы всего более грешим именно тогда, когда слишком благодетельствуем другим». Больше всего мне понравился афоризм: «Наша личность – это сад, а наша воля – его садовник».

Значит, моя воля слишком жидкая, я плохой садовник в своем личном саду. Словами передать трудно, как мне помог Шекспир. Целый день я повторяла это изречение, и каждый раз вытряхивала из себя ту жалость, которая меня губила. «Если меня не жалеют, бьют неправдой, почему я боюсь доказать правду?»

Литинститут – этот храм мудрости – вел меня по правильному пути. Фанатичное увлечение книгами совершенно изменило мое отношение к жизни. Я поняла, что я – море доброты, которое то бушевало, то спокойно отдыхало. Но странное дело, на дне этого моря столько камней, скал, брошенных в меня, и, сколько бы я ни старалась, каждый, даже маленький, камешек отдавался болью в сердце. Ничего не могла забыть, устраивая себе суд: «Почему я тогда так не сказала? Почему я не ответила?»… Может быть, это и хорошо. Но не думаю, потому что ни одно мое добро безнаказанным не осталось. Больнее всего предательство тех, кого я считала очень близкими, с кем делилась самым сокровенным. Так незаметно зародилась настороженность к очередным «близким»: «Неужели и эта меня предаст?» Книги тянули меня и учили. Уже я не спешила называть кого попало подругой и понимала, что самое главное – держать за закрытыми замками свои мысли. Это первое время было трудно, но потом сколько заветного осталось во мне и при мне.