Бых. Вторая часть
Шрифт:
Три стены были перегорожены тяжеловесными книжными шкафами, неряшливость и нестройность внутри которых свидетельствовала о том, что это не антураж, а живая библиотека. Массивный стол был безо всякого порядка и отбора заставлен сувенирами с разных берегов мира; из рабочего, пожалуй, имелся только планшет. Магас носил все ту же шапочку-чульо – оплот простодушия над тщательно подобранным революционным гардеробом: брюки-чиносы от «Авам», льняной пиджак от процветающего радфем бренда, футболка с красной звездой и холщовые эспадрильи, производившиеся на территории наксалитов. Хайруллин, конечно, не узнал большинство
Хайруллин сел в глубокое кожаное кресло, заявлявшее о гостеприимстве хозяина, который для себя выбрал непритязательное офисное сиденье. Потребовалась пара секунд, чтобы почувствовать: трещины в голосе залатаны.
– Как освоился, Карим?
– О, неплохо! До выхода из тюрьмы я подумывал применить себя вне «Блока», однако общество не слишком обрадовалось моему порыву. Мы вроде бы исходим из предпосылки, что заключенного можно вновь встроить в социум, но устанавливаем такие запреты на работу, как будто исправить его уже нельзя. Или мы совершенно не верим в собственную пенитенциарную систему.
– Ты даже не пытался ничего искать на стороне. Навестил мать и сразу поехал сюда.
Магас проигнорировал ремарку.
– Но, благодаря товарищам, у меня теперь небольшая юридическая практика. С твоей помощью появился большой опыт общения с государством на его лающем языке. Здесь я стараюсь переводить его для людей.
– Я, по-твоему, лаю?
– Ну, не обижайся, – был весел Магас, – ты – особая порода. У тебя человеческая голова на собачьем туловище, с тобой можно не только подружиться, но и пообщаться.
– Если ты серьезно настроен попробовать себя где-то в другом месте, я могу…
– Нет, конечно, – мотнул набыченным лбом Магас. – Ты пришел с дружеским визитом? Или с товарищеским?
– Разнарядка провести профилактическую работу по правым и левым группам. Якобы ожидаются провокации на выборах.
– Шулер называет внимательного человека провокатором.
– Какие планы на выборы?
– Голосовать за нашего кандидата, – рапортовал Магас. – Ожидаем получить ноль и семь десятых процента голосов.
– А чего не за коммуниста? Можно набрать двузначный результат, полезно на будущее.
– Наши коммунисты дурно воспитаны Сталиным. Но ничего, мы их переучим.
– Значит, никаких сюрпризов?
– Согласованные митинги, прокламации. Броневики в город вводить пока не планируем.
Хайруллин подался вперед, чтобы быть ближе к лицу Магаса.
– Не бросай ребят на баррикады.
Магас смотрел на него, не теряя дружелюбного выражения. Однако в глазах его был заметен дьявольский задор.
– А разве не чудесно? Двадцатилетние гвардейцы подопрут баррикады с одной стороны, а двадцатилетние революционеры – с другой. Это просто приятельская потасовка! Эх, Рамиль! После сорока у тебя нет никаких идей. Единственное, что остается после тридцати, – вычеркивать написанное и сжигать лишние документы. За что же ты хочешь наказать неравнодушную молодежь? Позволю процитировать себя: «Идите к молодежи, господа! Вот одно единственное, всеспасающее средство. Иначе, ей-богу, вы опоздаете и останетесь без живого дела. Идите к молодежи!» Неплохо?
– Это написал не ты. Хочешь процитирую дальше?
Магас
– Обязательно начинайте учиться на деле: не бойтесь пробных нападений. Они могут, конечно, выродиться в крайность, но это беда завтрашнего дня. Десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов.
Восторженный облик Магаса слишком явно отслаивался от лица, уже знавшего морщины.
– Наверное, ты был последним на свете коммунистом, способным с ходу цитировать Ленина. Неужели ты вовсе ни во что теперь не веришь?
– Я решил верить в закон.
Ответ снова развеселил Магаса.
– Закон – это такая же форма, а уж у нашего закона даже погоны видны. Часто подчинение ему – признак безответственности. В нем нет ничего святого, чтобы в него верить. По статье за экстремизм можно посадить всю нашу молодежь. Кто в шестнадцать лет не собирался бороться с левиафаном? Старики отчаянно защищаются от неминуемого забвения… Вот, позволь, процитирую; я как раз искал материал для статьи. «Распространение словесное, письменное или печатное идей, которые, не являясь подстрекательством к бунту в вышеозначенном смысле, подвергают сомнению верховную власть или вызывают неуважение к государю или его престолу, наказуемо лишением всех прав состояния и каторжными работами на время от четырех до двенадцати лет». Далее: «За составление и распространение письменных или печатных сочинений и за произнесение публично речей, в коих, хотя и без прямого и явного возбуждения к восстанию против Верховной Власти, усиливаются оспоривать или подвергать сомнению неприкосновенность прав ее, или же дерзостно порицать установленный законами образ правления, виновные в том подвергаются: лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу на заводах на время от четырех до шести лет».
Хайруллин затруднился вспомнить источник; Леру бы сюда, с ней все было понятнее.
– Соборное уложение 1845 года, – подсказал Магас. – Ничего не напоминает?
– Напоминает.
– А ведь двести лет прошло! Президент – гарант справедливости закона, то есть субъект заинтересованный. Да и нам ли не знать, сколько обиженного, упрямого – словом, человеческого – в решениях якобы беспристрастной фигуры? Но раз так, то не передать ли право решать, какой закон справедлив, а какой – нет, каждому гражданину? В конце концов, так это и происходит: человек подчиняется закону не потому, что верит в него как в нерушимую догму, а потому, что в нем постоянно работают весы: риск стать парией против возможности получить желаемое и заявить – я право имею! Законопослушность – частный случай теории игр.
– По-твоему, мы бы тут же вцепились друг другу в глотки, не одари нас Господь первым юристом?
– Я говорю не о гуманизме, который, вопреки названию, знают даже животные. Речь об обществе, а ему нужно что-то попрочнее, чем зеркальные нейроны, чья эффективность теряется на расстоянии прицела.
– Сделать обиженное, упрямое – словом, человеческое – основой правосудия? Анархистов не зря упрекают в недальновидности.
– Анархиста можно упрекнуть в дальнозоркости, но никак не в недальновидности: будущее человека мы видим гораздо яснее, чем прочие. Человек сам себе должен быть обвинителем, адвокатом и судом.