Бых. Вторая часть
Шрифт:
– Знаешь, что потребуется дальше? Какая-нибудь система, чтобы обеспечить реализацию такого правосудия. Что-то вертится на языке.
– Рамиль! Неужели ты думаешь, что любой казуистический довод, пришедший в голову государеву человеку, не пришел прежде в голову анархиста? Чтобы разобрать государство, нужно хорошенько изучить его составные части! О, теоретики построили много конструкций в попытках описать справедливое общество, но все равно в итоге неизбежно возвращаются если не мыслью, то делом к сторожам. И все же я считаю своим полным моральным правом и даже обязанностью игнорировать государство. Я не могу
– Да. Ничего там не сходится.
– Ну-ну, не спеши с выводами. Все это важно как этап, стрела, пущенная от гражданина к сверхгражданину. Я сейчас пишу эссе, которое может быть тебе любопытно; кое-что у нас уже цитируют. Исходная мысль, если выразиться вульгарно, такова: при капитализме тебя имеет корпорация, при социализме – государство. В нормальном социализме и капитализме есть смазка – суд. Но нигде нет способа в принципе спасти свою невинность. Отсюда по необходимости следует, что способ кроется в отказе и от государства, и от капитала, но пока жизнеспособную формацию такого рода не изобрели. Вот что я думаю, если кратко: наши левые братья и сестры, сами, будучи идеалистами, постоянно недооценивают любовь человека к материальным плодам своего труда. Все эти перераспределения средств производства и благ вызывают у страны несварение. Отнимать и делить нужно не вещи, а исключительно политическую власть.
– Ты изобрел выборы?
– Никаких выборов. К черту инструменты капитала и популистов! Видишь чью-то власть? Забирай половину!..
Дверь открылась. Хайруллин, не оборачиваясь, знал, кто это – и обернулся скорее. Он называл сестру Магаса «земляничной девчонкой» из-за мелких черт лица. Соответствующим был запах; возможно, подобранный когда-то для него. Этот аромат вернулся к нему через безвоздушное пространство. Глаза, круглые и крупные, как смоква, подобные цветом золотому самородку. Из-под красной косынки – морионовые кудри. Дарина вспыхнула – так огонь пробегает по промасленному листу – и дверь захлопнулась, вернув Хайруллина в тесноту.
– Ты ей нравился, – флегматично отметил Магас.
Хайруллин молчал. Ему хотелось думать, что Дарина осталась той же семнадцатилетней девчонкой, желавшей – о, пламенное сердце! – революционной борьбы и, разумеется, любившей (или пытавшейся) фильмы Жан-Люка Годара. Всегда странно было говорить с ней о том, с кем переспал Гершен, уяснять, почему нужно обязательно было купить Varvara, а не Maldini, и видеть плачущей после полемики, от которой она сама же и требовала больше жестокости; ох, дурак, почему же ты все понял напрямую? И ведь сорок, женат, а растерян, будто подросток… Хайруллин заметил, что Дарина стала грубее и злее. И он, конечно, был немало виноват в этом.
– Ах, Рамиль, тебе нужно было сделать все с точностью до наоборот! – жалея его, воскликнул Магас. – Тебе нужно было внедриться, а не стать ими, быть единственным живым среди солдат Урфина Джюса. Изменить их изнутри. Помочь этим чурбакам
– Я открою тебе секрет: половина этих ублюдков, отращивающих сало, чтобы запихнуть под него больше денег, – это внедренные агенты светлых сил. Но они вошли в царство мрака, и свет больше не достигает их. Они забыли разговоры, которые вели за бутылкой водки на убогих кухнях. Они познали комфорт, и их нищета не устояла. Революционер должен быть голодным. Сытые революционеры случаются, но их съедают первыми.
Хайруллин замолчал, освеженный и дрожащий.
– Все-таки я разбередил тебя, – удовлетворенно откликнулся Магас. – Узнаю Рамиля, который умел снимать форму. А ведь ты нам помогал, – к голосу его подступила горечь. – Мы тебе доверились.
– Доверились сотруднику охранки. Глупо. Я не хотел, чтобы все так вышло. Но мне дали прямой приказ.
– Как будто это кого-то оправдывает.
– Как будто я оправдываюсь. А ты оправдываешься? – Хайруллин позволил себе немного обиды; за то, что Магас все еще был здесь и все еще во что-то верил, хотя оба были свидетелями одного и того же цинизма. – Ты ведь был очень полезным информатором.
– Аркада, – многозначительно произнес Магас. – Все ваши деньги пошли на революционную борьбу.
Хайруллин так и не мог понять: то ли Магас абсолютно беспринципен, то ли безжалостно принципиален.
– ФСБ на тебя выходила?
– Нет. Видимо, я пока не дорос.
– Так и не спеши стать взрослым. Поможешь чем-нибудь?
– Если тебе дадут прямой приказ, что меня спасет?
– Вот и не доводи до прямого приказа.
От расчетливого вида Магаса, который шел ему как похоть – роже старика, Хайруллина передернуло.
– Восторженного шмуля на трибуне видел? Умный парень, но в качестве товарища – идиот, троцкист и истеричка. Он много внес в кассу, имея богатого папу. Но иссяк; он нам больше не нужен. Хочешь, целую операцию сварганим? Дадим ему факел и ведро масла. Задержите экстремистскую ячейку, готовившую поджог… ну не знаю, управы. Лишний раз с префектом расцелуешься. А от остальных пусть отведут взгляд.
– Не хочется мне отводить от вас взгляд…
– Тогда о чем разговор?
– Я должен знать, что выборы пройдут спокойно.
– Смотри на меня и увидь, что я честен: мы не собираемся создавать проблем на этих выборах. У нас большие планы по монетизации трансляций с дебатами и запланирована гневная программа в «Рупоре» на вечер оглашения результатов. Можешь задержать нас за то, что мы побили правых блогеров в трендах. Но проблемы могут возникнуть, если у Романова украдут победу. Сам знаешь: однажды наступает момент, когда государству становится понятен только язык булыжника.
– Зачем поднимать бучу из-за такого, как Романов? Это торгаш, который распродаст всю страну.
– Вот это да! Политинформация у вас все еще строится по советским лекалам? Ваши речи разваливаются от заплаток. Но откуда слухи?
– Слухи; сам знаешь, нет такого преступления, которое не совершит капиталист ради трехсот процентов прибыли. – Хайруллин усмехнулся.
– И нет такого подлога, на который не пойдет коммунист ради перевыполнения плана. Ладно, мы не о том. Романова мы презираем так же, как и ты. Он даже не наш кандидат. Но он – шанс на слом этой системы, из которой давно не выдували старческую пыль.