Бых. Вторая часть
Шрифт:
Кто-то предположил, что неуловимый убийца может обращаться к древним участкам ДНК, хранимым в наших клетках, как планета хранит ископаемые, и пробуждать в себе гены внутренней рыбы. Человек действительно пронес через эоны эволюции наследство древнего океана – икоту и код, позволяющий открывать жабры. Однако активировать его нужно на ранней стадии онтогенеза. В дальнейшем мы развиваем из этих заготовок гортань и слуховые косточки, так что для взрослого существа задача резко усложняется. Требовалось отращивание нового органа, встраивание его в действующие системы тела, присоединение к кровеносным и нервным магистралям, подключение к продолговатому мозгу, где дыхание
Раздался звонок; Лера открыла дверь и улыбнулась Марине, но в следующую секунду это выражение запечаталось, как на дагерротипе. Соседка лишилась ухоженности; вымоченная, полузадушенная, раскрапивленная красными пятнами. Следы лоска отслоились, и вылез немолодой уже возраст.
– Ты спишь с моим мужем?
– Да. – Лера созналась без борьбы, как если бы ее застали с поличным. Сознание ее укрылось в какой-то толстой броне, через щель в которой виднелся сузившийся, отдалившийся мир. Поэтому пощечину она почти не ощутила.
– Ясно, – с какой-то отупелостью отреагировала Лера. – Но если ты ударишь еще раз, я сломаю тебе запястье.
Даже в своем состоянии Марина уловила угрозу. Впрочем, она и не имела сил второй раз поднять руку. Она плюнула бывшей подруге в лицо и ушла. Лера закрыла дверь, вернулась в комнату и продолжила чтение сводки. Не сразу она вспомнила, что нужно умыться.
Один спецназовец погиб от пули; тело второго стало багровым, а вокруг рта застыла черная гуща со следами алой пены – смесь излияний из легких и желудка. Резко возросшая скорость и масштаб неферментативного гликозилирования привели к разрушению кровеносной системы. Хорошо известное диабетическое осложнение, которым погибший не страдал.
Стрелявший был в шоковом состоянии. Причины его поступка остались необъясненными, но сбой включал в себя воспаление паутинной мозговой оболочки с поражением хиазма и зрительных нервов (у человека еще некоторое время выпадали участки зрительного поля), а также избыточную секрецию серотонина, что вызвало состояние, напоминающее пеллагру. Симптоматическое лечение помогло вернуть пациента в норму.
Еще один боец продолжал стирать воображаемое пламя с рук, повторяя, что горит; его пришлось спеленать, так как он начал сдирать кожу. В его клетках резко возросло число молекул, активирующих рецептор TRPV1, который поднимает в голове красную тревогу ожогового состояния. Острое болевое ощущение купировать было легко, однако фактор, заставлявший организм производить множество обжигающих лигандов, пока не удалось выявить. Хотя человеку удалось объяснить, что он не горит, соматосенсорные поля головного мозга в отсутствии медикаментов начинали бить в болевой колокол.
Необычные изменения произошли в организме третьего пострадавшего. В его костях сократилось количество гидроаксиапатита, зато стало куда больше коллагена. Образно говоря, прутья превратились в веревки. Обратить произошедшее вспять медики не могли, но патология охватила только верхние конечности, и можно было восстановить утраченную функциональность установкой имплантатов. Министерство обязалось оплатить операции.
Следствие, наконец сойдя с мощеных дорог общепринятого и несомненного, открылось для версий, не входящих в пазы повседневности. Стало очевидно: Неизвестный контролирует не просто поведение, а всю биохимию жертвы. Человеческий организм превращался его волей в послушную
Мистические теории сменились фантастическими. Геномодифицированный агент для спецопераций. Пришелец. Сальтационная мутация. «Все это чушь», – настаивал, почти требовал Хайруллин. Михаил Потапович больше слушал; происходящее было слишком далеко от его жизненного опыта. Лера больше молчала, принимая сверхсущество как вещь саму по себе. «Ему еще надо придумать имя», – предложил творческое осмысление Эдуард. Синтет. Биомод. Homo sapiens rex. Ignotus. Постчеловек. Человек Грейвза. Все, конечно, продолжали называть сверхсущество Неизвестным.
У Леры был выходной, но весь день она провела дома, изучая накопленные материалы. Хоть и понимая, что столкнулась с чем-то далеко выходящим за пределы обыденного, Лера работала над делом с теми же чувствами, с которыми раскрывала убийства жен и мужей, отнимание золота и телесные насилия. Она только хотела справиться со своей небольшой частью задачи, и этого было достаточно.
И все же привычные чувства лежали на неустойчивой поверхности. Дело было не в Неизвестном и не в визите Марины (Лера научилась оставлять пощечины за порогом). Нет, догадалась она, это было из-за Артема. Что он хочет от нее? Если причиной было то, что она понравилась ему, Лере стало бы гораздо спокойнее. Артем мог делать, что ему захочется, – Лера бы только соглашалась.
Но в глазах Артема не было симпатии или похоти. Взгляд плоский, как лезвие, шарящий в груди точно хирургический инструмент. Чистое, бескровное вскрытие извлеченного из формалина кадавра. Возможно, это была ее извращенная фантазия о какой-то жестокости, стремление быть расколотой, подобно скорлупе, просьба о гибельном ударе, который виртуозно мог нанести такой человек…
Новый звонок в дверь. Лера посмотрела на часы и догадалась, что это Вадим: он приходил в это время с работы. Не колеблясь, будто забыв о произошедшем утром, она открыла и даже надела ту же выскобленную улыбку.
Вадим втолкнул Леру внутрь и схватил за горло.
– Ты зачем ей рассказала? – взревел он, не разжимая зубов.
– Она уже знала, – просипела Лера, не пытаясь вырваться.
– А ты зачем подтвердила?! – рявкнул он.
– Чего ты хочешь? Мне плевать на тебя и на Марину (так ее быстрее оставят в покое).
Вадим дважды ударил Леру щекам, не зная, как иначе объяснить себя – несчастное существо, чья голова одубела от гнева.
– У меня семья разваливается, тварь!
– Ты сам в этом виноват.
– А твоя совесть, значит, чиста, паскуда? Вешалась на меня, а теперь ни при чем? Сука, ни черта от тебя не получил. Трахаешься, как кукла, а когда реально не надо ничего делать, ты свой рот раззявила!
Он продолжал стегать ее обвинениями, а она перебирала оправдания, все глупые, выскальзывающие. И, роняя их, она отступала в себя все глубже, пока пятиться больше было некуда, и осталось лишь коснуться этого предела окнутованной спиной.
– В чем я виновата, в чем я виновата, в чем я виновата? – запричитал кто-то, оставленный на растерзание. – Я все делаю, как вы хотите. Может быть, мне сдохнуть? Вы все отдохнете от меня, – как-то протяжно, надрывно не говорила, а подвывала Лера. – От моей тупости, неуклюжести, никчемности. Я же только раздражаю. А хорошая, когда делаю все правильно, по инструкции. Ну зачем я? Ведь кого угодно можно научить правильному, дать инструкцию…