Бых. Вторая часть
Шрифт:
Если свернуть с тротуара, можно было по земле, неухоженной и кудлатой, как старая шерсть, незаметно достичь другого перехода. А возможно, Неизвестный остановил машину и залег на заднем сиденье. С момента его пропажи под эстакадой проехали сотни автомобилей. На изучение маршрутов были назначены люди, но более в качестве ритуальной процедуры, скрывающей бессилие. Водитель, скорее всего, и не вспомнит о пассажире.
Кто-то оптимистично отметил, что все-таки Неизвестный совершил просчет, не выбравшись позже, когда в дом вошло больше людей. Он мог бы так и остаться незамеченным, исчезнуть без следа, как призрак. Но то, что он сохранил материальность,
Поиски нужно было начинать заново.
Конец турецкой мафии
В то время как следствие по Неизвестному хватало дым и металось меж зеркал, в «кипарисовом» деле происходили серьезные сдвиги.
Теневой бизнес, говорящий по-турецки, процветал от черноморского побережья до стен Кремля. Наркотики и торговля людьми, коррупция на строительном рынке и отмывание денег… Изучение большей части этого послужного списка быстро перешло к ФСБ; МВД досталось разбираться с «кипарисом», оружием, которое все не могло упокоиться после череды войн, и живым товаром, зачерпываемым из толп беженцев.
Хозяева ночной Анкары считали, что перед выборами никто не будет ворошить их дела. Главным политическим активом Седова был его статус преемника евразийского курса, и бить под ногу шаткий российско-турецкий табурет, на котором пытались усидеть народы континента, значило вышибить из-под кремлевского кандидата еще несколько процентов рейтинга.
Однако события в России диктовали новую политическую логику, которую «великодушный сосед» не успел уловить. Поезд, переполненный силовиками, чиновниками и толпой в плацкарте, разогнался, и благоразумнее было посторониться.
В Кремле пришли к выводу, что больше популярности Романов получает уже не как противник евразийской интеграции, а как националист. И удар по турецкой мафии теперь даже мог вернуть Седову некоторые голоса. Кроме того, не остался незамеченным интерес, проявленный MIT к фигуре Романова. Силовой блок жаждал продемонстрировать коллегам из Анкары, какие проблемы могут возникнуть у курируемого ими бизнеса, если османские амбиции зайдут слишком далеко.
Политическое решение было принято: больше смуглых лиц и тюркских фамилий за решетками. И стоило потянуть за один корешок, как посыпалась вся полка.
Задержания начались одновременно от Крыма и Краснодара до Москвы. Опера отделений по борьбе с оборотом запрещенных веществ вышибали двери старых складов и неприметных деревенских домов. Туркменских фасовщиков и мелкооптовых курьеров автобусами везли в изоляторы. Спецназ «Гром» навестил крупнейшие продуктовые рынки – через них азербайджанская ОПГ отмывала деньги, и «кипарисовые» дельцы средней руки пользовалась отлаженным сервисом. На обочинах ведущих в Москву трасс по требованию дорожной полиции выстраивались фуры, и интернационал водителей ждал, пока закончат вскрывать покрышки, резать обшивку и ворошить груз. Следователи прокуратуры дожидались в кабинетах таможенных чиновников. Турков выводили из офисных зданий инспекторы департамента предпринимательства. В административных зданиях сыщики антикоррупционного подразделения беседовали со славянскими лицами.
Пока турецкий бизнес всерьез не прижимали, но дали понять, к чему приведет заигрывание с Романовым. ФСБ придерживала свои козыри. Они нужны были, чтобы турки не забрали весь выигрыш в случае победы Романова, или для
Эдуард почти перестал появляться в отделе, прикомандированный к следственно-оперативной группе МУРа, которая координировала операции в Москве. Он был хорош, о, как он был хорош! Когда был задержан Толстый Бобо, никто не мог разговорить воротилу. На допрос отправился Эдуард. Они вдвоем заперлись на всю ночь, а утром их застали припавшими ушами к полу. Толстый Бобо, ведавший финансовыми потоками турецких эмиссаров, готов был петь о своих делишках. И это Эдуард вывел на Синджаба, которого давно схватили за dasag «голландцы»; основа операции против азербайджанской ОПГ зиждилась на его душевных рассказах.
Три дня с ночевками на стуле в кабинете, выбитые двери, вытащенные на свет убийцы и мерзавцы… А потом встретить с новыми товарищами рассвет на заправке, поставив на капот машины стаканчики с кофе и просто дыша холодным утренним воздухом, – бых!
Это была не красивая, изящная или талантливая работа. Это была терпеливая, неотступная и сосредоточенная – правильная работа; Хайруллину, наверное, понравилось. Все-таки непостижимо, что они сходились здесь.
Эти дни озарил еще один успех – присвоение звания полковника. Эдуард торжественно вышел на сцену, пожал руку приехавшему на церемонию заместителю начальника МУРа и, развернувшись к товарищам, выкрикнул: «Служу России!» Недавно вышел указ, предписывающий сотрудникам столичной полиции выказывать знаки уважения Евразийской державе. Часть аудитории зааплодировала интенсивнее, чем подразумевало официозное мероприятие; часть более вяло, чем предполагало поздравление коллеги. Лера едва понимала возникшую разность; сама аплодировала с силой и даже, седлая захватывающую волну, выкрикнула что-то задорное. Не улавливая политический демарш, она просто стремилась поддержать того, кто был ей косо прибитым, но, наверное, все же другом.
Эдуард выглядел блистающим, обаятельным и неодолимо самодовольным со старыми приятелями. Михаил Потапович любил его нынешнего, переживал, что он уходит. А Эдуард, слушая отеческие речи начальника, едва выносил этого бесполезного, уродливого старика. Эти ощущения были неприятны ему самому – но что он мог сделать с глубинными эмоциями?
Довольный повышением и воспарив над прошлым, Эдуард попробовал по-своему помириться с Гошей:
– Такая у нас говенная жизнь, брат.
– Угу.
– Ты зла не держишь?
– Тебе это важно?
– Да.
– Не держу.
И Гоша, вслепую обогнув коллегу, ушел. Эдуард понял: простить или не простить – Гоше все равно. Даже если он правда не держит зла. Редко душа Эдуарда испытывала такое бессилие.
Хайруллин поздравил скупо, но искренне. И Эдуард подумал, что это, в сущности, его товарищ, просто какая-то неразрешимая разница в конструкции душ не позволяет им до конца понять друг друга.
Лера вынесла, как каравай, стакан с коньяком, чтобы помыть в нем звездочку. Хайруллин по такому случаю не имел возражений.
– Так что, Лерка, с легким сердцем оставляю отдел на тебя. – Эдуард гордился собой и был необъяснимо рад видеть ее. Обычно он находил Леру в полутемном кабинете, в маске экранного излучения. В такие моменты он хотел вытащить ее наружу и посмеяться вместе над чем-нибудь, но не мог: ее тень неестественно лежала в этом сломанном пространстве, означая, что они разошлись по разным плоскостям.
– Спасибо.
– А через пару лет и тебя подтяну. Ты у нас везде справишься.
– Спасибо.