Будаг — мой современник
Шрифт:
Теперь мой день был до отказа загружен. К девяти утра я приезжал в Кубатлы и до трех часов дня вел занятия. Сразу же после окончания уроков я возвращался в Назикляр, где позволял себе отдохнуть полтора часа. Потом — занятия первой смены неграмотных назиклярцев, а через два часа — вторая смена. Только к девяти вечера я освобождался.
И занятия в дневной школе, и работа на вечерних курсах шли хорошо, дети и взрослые с удовольствием учились, и это наполняло меня огромной радостью.
Я очень уставал, но сознание, что мой
Должен сказать, что написание слов арабским алфавитом затрудняло учебу; много времени требовалось, чтобы научить тройному написанию букв: в начале, в середине и в конце. И потому я с радостью встретил весть, что готовится реформа алфавита — перевод письма на латинский шрифт. И надеялся, что тогда учителям будет значительно легче обучать своих учеников письму и чтению. А пока я занимался, вспоминая, с каким трудом сам одолел премудрости арабского алфавита.
Но наконец пришел тот день, когда мои ученики смогли написать целое предложение. Это им давалось с огромными усилиями, но все же они уже писали!..
Со мной поддерживали добрые отношения учителя и директор кубатлинской школы. Иногда я заходил домой к директору, и его мать тотчас приглашала меня к обеденному столу, стараясь получше накормить. Директор Гашим Гилалзаде и учитель Эйваз (который поддержал меня во время предвыборной кампании в волости в борьбе против беков) бывали и у меня в Назикляре. Все мы были неженатыми и часто говорили о том, что хорошо бы обзавестись семьей, но дальше разговоров дело не шло. Я с нетерпением ждал приезда Джабира, надеясь, что он сосватает мне какую-нибудь девушку из Назикляра.
И вот однажды в Назикляр приехал Джабир, назначенный в Пусьянскую волость лектором в связи с приближающимися Октябрьскими торжествами. Мы крепко обнялись. Хоть последняя наша встреча в Лачине оставила во мне горький осадок, но я любил его как брата. Джабир посмеялся над моей жизнью, похожей на добровольное заточение вдали от бурного течения жизни.
На следующий день я проснулся чуть свет и с полотенцем отправился к роднику. Было прохладно, воздух уже настоян на запахах прелых листьев и сухого сена.
Возле родника я застал девушку, которая сноровисто терла песком медный кувшин. Ее черные курчавые волосы дыбились из-под платка и падали на полное смуглое лицо. Проворным движением она отбрасывала их со лба, но они снова закрывали ей глаза. Стараясь не спугнуть ее, я остановился поодаль, не переставая любоваться ею.
Девушка несколько раз ополоснула кувшин, наполнила его водой и осторожно поставила в сторону, а потом начала умываться, чуть слышно что-то напевая. Умывшись, подняла кувшин на плечо и выпрямилась. И только тут увидела меня. Я поздоровался. Она тотчас опустила ресницы и слегка покраснела. Меня поразила ее удивительная красота. Сердце мое гулко забилось.
— Ты не знаешь меня? — спросил я в волнении.
— Знаю.
Неожиданно для меня самого я вдруг сказал:
— А ты мне нравишься.
Она изумленно взглянула на меня:
— Ну и что?.. Про тебя говорят, что ты никогда не женишься. — И медленно пошла по тропинке мимо меня.
— Я никого не находил, кто был бы мне по сердцу, куропатка! — крикнул я ей вслед (и как это вырвалось?).
Она взглянула на меня через плечо и, ничего не сказав, ушла. Я простоял довольно долго, раздумывая над тем, что произошло. Лучше девушки я в жизни не видел и, наверно, никогда не увижу. «Хорошо бы узнать, кто она, где ее искать… А может, она уже замужем или помолвлена? — пронеслось у меня в голове.
Хорошо, что завтра нерабочий день и не надо ехать в Кубатлы. Приехал Джабир, может быть, он что-нибудь знает о ней?.. Заодно расспрошу, что произошло в Лачине за время моего отсутствия.
Но в этот день с Джабиром поговорить по душам не удалось: очень много было желающих поздороваться и перемолвиться словом с Джабиром.
Вечером сам Джабир начал разговор.
— Все-таки хороший парень Аяз Сазагов, а Рахмат Джумазаде старается рассредоточить партийные кадры, безрассудно тратит государственные деньги.
— Не надоело?
— Что?
— Возиться с этим и интриговать?
— А ты все так же упрямишься?
— Противно смотреть на вашу мышиную возню!
— Это борьба, Будаг, и мы, твои искренние друзья, очень огорчены, что ты заперся здесь и отошел в сторону.
— Легко быть плохим, трудно быть хорошим!
— Послушай, мы написали коллективное письмо в Москву. Я привез его, чтобы ты подписал.
— Завтра поговорим об этом, Джабир.
— Почему завтра, лучше все делать сразу же. Вот, возьми и подпиши!
Я сказал, что мне не хочется искать в темноте карандаш. Тогда Джабир вышел, чтобы найти его в своем портфеле. Тем временем я прочел письмо и, возмущенный его содержанием, решил, что сыграю с клеветниками злую шутку. Я приписал в конце письма такие слова: «Все, изложенное здесь, — сплошная ложь и клевета!» А когда Джабир принес свой карандаш, я расписался рядом со словами, которые приписал.
— Зря я на тебя зло держал, — радостно проговорил Джабир. — Ты все-таки парень что надо! — И спрятал письмо.
На следующее утро мы с Джабиром решили пройтись. Поднялись с ним на Черную скалу, возвышающуюся над селом, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Внизу серебристой лентой извивалась река Баркушат, к противоположному берегу сплошной стеной подступали леса. Теперь мне стало понятно, почему наши предки выбрали именно это место для поселения, — суровая и строгая красота края имела удивительное свойство притягивать сердца.