Бронепароходы
Шрифт:
Он ударился грудью о планширь, задыхаясь, вцепился в него, перекинул локти, заелозил ногами, пытаясь найти опору, — и понял, что за плечи его вдруг схватили тонкие руки сестры. Катя тащила Алёшку через фальшборт и рыдала, тащила и рыдала, а потом, перевалив к себе, обняла брата, стиснула его, такого горячего, живого, настоящего, и принялась неистово целовать.
17
— Мамедов, ты чудовище! — прошептала Ляля.
Голая, она уселась на Мамедова верхом и по-кошачьи запустила пальцы в густую шерсть у него на груди.
—
Мамедов не очень понял, о чём она говорит.
Уже два дня «Межень» стояла в Нижнем Новгороде у пирса, к которому в навигацию обычно был пришвартован дебаркадер общества «Волга». Из иллюминатора Мамедов видел каменную стенку Софроновского съезда с чугунной оградой поверху и строгой надписью внизу: «Чаль за кольца, решётку береги». Раскольников сутки напролёт пропадал в городе, команде «Межени» дали увольнение, и на борту находились только вахтенные, боцман и Ляля с матерью. Ляля явилась в каюту Мамедова сама и сама всё начала.
— Ты признаёшь, что я тебя победила? — тихо спросила она.
— Ты побэдыла, — согласился Мамедов. — Гдэ твой муж?
Фёдор Фёдорович всё-таки получил желанное назначение в Штаб военно-морских сил республики — поближе к начальству. Его вызвал контр-адмирал Альтфатер — командующий флотом. Но сначала Раскольников должен был уладить все дела флотилии, разделённой на Волжский и Камский отряды.
— Фёдор ненадолго вернётся в Сарапул. На твой промысел высадят десант из бойцов комдива Азина. Фёдор сейчас готовит новые канонерки.
Флагманскую канонерку Ляля назвала в честь Сени Рошаля, своего однокашника по Психоневрологическому институту. Сеня и познакомил её с Фёдором. Непримиримый большевик, Сеня погиб на румынском фронте. А Фёдор теперь будет поднимать адмиральский вымпел на канлодке «Рошаль».
— Ты сдался мне, чтобы узнать о планах Фёдора и бежать из-под ареста? — улыбаясь, спросила у Мамедова Ляля.
— Да, — сказал Мамедов.
— Мамедов, твоё восточное коварство наивно, как уловки толстого и глупого домашнего кота. Не надо убивать вахтенных. Я тебя сама отпускаю.
Ляля была удовлетворена победой и хотела, чтобы в финальном действии тоже лидировала она. А Фёдору плевать на побег Мамедова — ему не до этого.
— Ты свободен, дикий зверь из Согдианы! — царственно объявила Ляля.
…Хамзат Хадиевич прошёл по пирсу от парохода к набережной как обычный пассажир. Никто его с «Межени» даже не окликнул. По съезду он не спеша дошагал до Софроновской площади и помедлил, привыкая к воле.
Над слиянием Оки и Волги в бледной синеве сверкало маленькое стылое солнце поздней осени. Без дебаркадеров, уведённых на зимовку, линия берега выглядела голой, ограбленной. Но всё же это был Нижний — всегда и богатый, и босяцкий, богомольный и окаянный, расчётливый и безумный, исполненный ощущения близкой удачи. Банки, церкви, конторы, гостиницы, рестораны и магазины сейчас стояли закрытые, с заколоченными окнами, без экипажей у тротуаров. На бурых кручах Дятловых гор вздымались краснокирпичные стены и башни кремля; тесовые крыши и шатры обметало инеем.
Фуникулёр, конечно, не работал. Хамзат Хадиевич пешком двинулся к Зеленскому съезду. Он знал, где раньше
Благовещенская площадь, Архиерейский сад, Кулибинское училище, здание удельного управления, дом пароходчицы Якутовой… Вход со двора по чёрной лестнице на второй этаж… Мамедов постучал в фанерную дверь.
В узкую щель, не снимая цепочки, настороженно выглянула высокая женщина — темноволосая, красивая по-дворянски, но измождённая и нервная. Мамедов отступил назад, чтобы его было видно.
— Настасья Лвовна, я дрюг вашего сина, — сказал он.
— Вы старше его втрое, — зло ответила женщина. — Убирайтесь!
— Альоша поэхал за сэстрой в Пэрм. Он смэлый, но глюпый. У нэго в комнатэ за шкафом спрятан нэмэцкий пэхотный нож.
Женщина отодвинулась за дверь и затихла. Хамзат Хадиевич понял, что она плачет. Потом цепочка в проёме звякнула и упала.
В маленьких комнатках было опрятно и бедно. Настасья Львовна усадила Мамедова за круглый стол с кружевной скатертью и зажгла примус. Вместо чайника она поставила на огонь изящную посеребрённую турку.
— К чаю могу дать только хлеб, господин Мамедов.
— Ны к чьему, Настасья Лвовна.
Пока Хамзат Хадиевич рассказывал, Настасья Львовна тонкими пальцами ощупывала свой лоб, словно у неё болела голова. Забытая турка клокотала на примусе, и Мамедов, потянувшись, прикрутил барашек.
— Я думала, он погиб, — опустошённо призналась Настасья Львовна.
— Он жив. Я найду йэго и Катэрину и увэзу обоых в Москву к Шухову. Владымыр Грыгорьич мнэ нэ откажет. Обэщаю, Альоша будэт в бэзопасносты.
Настасья Львовна посмотрела на Мамедова измученными глазами.
— А вам это зачем, Хамзат Хадиевич?
Мамедов огладил полуседую бороду.
— Он станэт вэликым ынженэром.
Этот странный азиат говорил странные слова — неуместные в разорённом городе посреди разорённой страны. Но в странных словах была спасительная вера в будущее, было уважение к божьему дару, и Настасья Львовна Якутова, знаменитая пароходчица, женщина волевая и строгая, снова заплакала.
…От дома Якутовых на Большой Печерской Мамедов отправился на Ярмарку: мимо Архиерейского сада и на Осыпную, далее через Театральную площадь и провал Почаинского оврага, потом вниз по Сергиевской до съезда и на плашкоутный мост. За год большевистской власти город обветшал и продырявился разбитыми витринами, сорванными с петель воротами в арках и поваленными оградами. Огромная Ярмарка обезлюдела: мёртвые пассажи, безмолвная громада собора, мусор и хлам на Кулибинской улице, череда пристаней без пароходов, чайные склады без чая. Нобелевский городок с могучими белыми цистернами находился на берегу Волги за Ярмаркой.
Господина Скворцова, управляющего, Мамедов отыскал на квартире. Василий Павлович паковал вещи для отъезда.
— Компании «Бранобель» больше нет, — сказал он. — Сам Нобель бежал из Ставрополя от красных. Хагелин в Стокгольме, Тулин умер от оспы, Белямин в Киеве. Бакинские промыслы захвачены мусаватистами, турки отказались проводить денационализацию, и Лесснер бессилен; он занимается спасением армян от резни, прячет их на «Вилле Петролеа». А в Петрограде брошены в тюрьму Йоста и Эмиль. Сделка с большевиками провалилась.