Бронепароходы
Шрифт:
Кате давно уже хотелось поговорить с этим необычным парнем.
— Что ты делаешь на «Лёвшине», Федя? — спросила она.
— Думал, что вы до Сарапула дойдёте. Перед ним на Пещерском перекате «Русло» лежит, а мне надо Якорника забрать. Он в рубке остался.
— Якорник — это икона чудотворная? — улыбнулась Катя. — Ты ведь речник, Федя, значит, понимаешь суть прогресса. И неужели веришь в чудеса?
— Я в божью тайну верю, — честно сказал Федя. — А Якорник её являет.
Катя смотрела на Федю Панафидина и с удовольствием,
— Что же такое — божья тайна?
Федя беспомощно развёл руками:
— Ну, как объяснить?.. Дьявол — он словно паровая машина: согрешил — получи возмездие. Всё просто. А у бога сложно. Ты всем хорош, а нету тебе награды: это испытание. Однако же выше его — милость. Когда ты натворил делов, а господь тебя прощает. У него своя навигация, Катерина Дмитревна.
— А Якорник — небесный телеграфист? — догадалась Катя.
— Река — божья тайна. Наверняка на ней путь не рассчитаешь. Пароходы по божьей тайне плывут. Ты можешь только о милости у Николы просить.
— Чтобы следствие не извлекалось из причины? — лукаво уточнила Катя.
— Чтобы мы шли по фарватеру, как будто знаем его, хотя мы его не знаем. Не в причине суть, а в нашем незнании. Бывают капитаны, которые знают то, чего не знают, и ходят без лоцманов. В них самих божья тайна воплощается. Они божьи штурвалы. Но таких один на тысячу.
— Ты об Иване Диодоровиче говоришь?
— Об Иване Диодорыче, — подтвердил Федя.
«Лёвшино» добрался до Осы только в сумерках. С трудом пристроив лишённую хода «Звенигу» к пирсу, Нерехтин отвёл свой буксир в сторону и ткнул носом в берег. И почти сразу возле судна появился Ганька Мясников.
— Вылазь!.. — закричал он Нерехтину, махая рукой. — Командир вызвал!
Франц Лангер, командир флотилии, флаг-механик Антонин Когоут, а с ними почему-то и Бубнов ждали Нерехтина в каюте на «Аршаулове».
— Привёл! — объявил Ганька и выдвинул стул: — Садись!
Иван Диодорович сел.
— Растскаджите, чьто слутчилось с «Цзвенигой», — предложил Лангер.
Иван Диодорович снял фуражку и пригладил редкие волосы.
— Что случилось?.. — повторил он. — Э-э… «Звенига» стояла на Раздорном перевале в дозоре. А я тащил три понтона… Вот его в Степаново буксировал. — Нерехтин кивнул на Бубнова. — «Звенигу» увидел за полверсты, не больше.
— Верно, — согласился Бубнов. — На трёх понтонах мы были.
— В это время на Глубоковском перевале появились чебаки, два или три судна, мне за островами не видно было. И «Звенига» им навстречу рванула.
— Затчем?
— Как зачем? — фальшиво удивился Иван Диодорович. — Стрелять!
Он знал, что не стрелять. Мохов, капитан «Звениги», всё ему объяснил.
По Камской флотилии давно бродили слухи, что в Сарапуле находится Волжская флотилия мичмана Раскольникова. Двум красным флотилиям пора было соединиться. И Матвей Саввич Мохов принял суда воткинцев за суда Раскольникова. Мохов забыл, что воткинцы тоже
— Огонь мождно было открыть с того мьеста, где «Цзвенига» и стояла.
— Не разбираюсь про огонь, — утомлённо сказал Иван Диодорович. — Какая там дистанция была, вам надо спрашивать у канониров. Или у Саввича.
Иван Диодорович не любил капитана Мохова. Тот работал в компании Курбатова, выкупленной обществом «Мазут», то есть у конкурентов Нобелей и Якутова, но дело не в этом. Мохов слыл человеком скупым и придирчивым: держал команду в ежовых рукавицах, штрафовал за всякую мелочь.
Там, на Раздорном перевале, Матвей Саввич понял, что идёт прямо в лапы «чебаков». Он сбросил ход, чтобы развернуть буксир, а потом пустил машину в полную силу, чтобы оторваться от врага, — и котёл лопнул. Иван Диодорович сам видел, как из-под палубы «Звениги», будто из самовара, вдруг клубами попёр белый пар. «Чебаки» захватили бы обездвиженный буксир, но мадьяры-артиллеристы начали стрелять, и «чебаки» предпочли отступить за мыс. А потом подоспел Нерехтин с понтонами и десантом Бубнова.
— Мохов предатель! — нетерпеливо подскочил Ганька; широко улыбаясь, он торжествовал, что первым успел объявить этот приговор. — Мохов хотел переметнуться к «чебакам», да котёл шарахнул, и мадьяры взгоношились!
Флаг-механик Когоут произнёс что-то по-чешски.
— Антонин говорит, чьто машчина э-э… повредила сьебя сама, — перевёл Лангер. — Капитан Мохов дьествительно требовал э-э… щчелотчения котла.
— Контра капитан! — поддержал Ганьку Бубнов. — Он дрейфил на фронте быть! Не вышло с машиной в тыл дезертировать, решил сдаться!
— Чьто тскажете? — обратился Лангер к Ивану Диодорычу.
— Скажу, что Мохов был за большевиков, — не уступил Нерехтин. — Он же по своей охоте угнал «Звенигу», когда воткинцы Галёву захватили.
— Вот тогда и снюхался с чебаками! — осенило Ганьку. — Верно я понял: предатель он! Я этот процент насквозь вижу!
— Вестьсма подоздрительно… — размышлял Лангер.
Иван Диодорович просто молчал и ждал. На душе у него было погано. Он уже по опыту знал, что большевики ведут войну на две стороны: против врага и против предателей, которых сами себе и выдумывают. Неправое дело всегда заставляет бдительно искать изменников, потому что неправда корёжит человеческую природу, и трудно выносить надругательство.
— Мы в Чека таких подлюк на раз-два кололи! — ухмыльнулся Ганька.
— Вот он и дал дёру от тебя, — хмыкнул Бубнов.
Иван Диодорович всё понял про Бубнова. Тот прибыл в Осу раньше, чем «Звенига» и «Лёвшино», и немедленно донёс командиру о подозрениях. Наряд речников нагрянул на «Звенигу», пока он, Нерехтин, причаливал свой буксир. Но Матвея Саввича Мохова наряд на борту не обнаружил. Капитан исчез.
— Естли увидите Мохова, товарищч Нерехтин, прошчу стразу задерджать его, — недовольно подвёл итог Лангер.