Бронепароходы
Шрифт:
Сидя на койке, он молча смотрел в окно. Поздняя осень мела по реке пустыми ветрами — ни палой листвы, ни снега. Кама пенилась и кипела сизыми волнами. Небесного света было впроголодь, мокрыми холстинами провисали низкие глухие тучи. Покатые горы словно сворачивались внутрь себя в ознобе и щетинились колючими ельниками на спинах. Алёшка чувствовал, что к нему возвращаются силы, но от невыносимости этой осени с её тусклым простором возвращение сил больше напоминало озлобление. Алёшку тяготила забота Романа Андреевича. Алёшка не хотел ехать с ним в Уфу — он не малое дитя при наставнике, он сам себе хозяин! Ему надо за
Роман появлялся в казарме только поздно вечером. Его радовало, что Алёша выздоравливает, но причин Алёшиного уныния Роман не понимал. Он старался развлечь Алёшу и рассказывал о своей работе: как вытаскивал баржи с Воткинского пруда в Каму по узкой речке Сиве и как устанавливал их на фарватере, в качестве якорей приспособив тяжёлые литейные изложницы с завода. Алёша всё равно держался отчуждённо. Романа это раздражало. Он спас мальчишке жизнь, а вместо благодарности встретил упрямую неприязнь.
— Ты чем-то недоволен, Алексей? — спросил Роман.
Алёша посмотрел в холодные глаза Горецкого — и ему стало не по себе.
— Всё хорошо, Роман Андреевич, — ответил он.
К вечеру 3 ноября наплавной мост был завершён. Утром Роман отвёл буксир в затон, сдал Цыганову дела и пошагал на взгорье в село, чтобы договориться о телеге для Алёши. Село и выпас у околицы уже были забиты беженцами из Ижевска — подводы, гружённые мешками и узлами, лошади, бабы с детишками, старики… Беженцы ждали прибытия отступающих солдат или объявления от командования, что мост готов и проход дозволен.
…Ближе к вечеру возле казармы остановился обоз чертёжного бюро Ижевского завода: копиисты вывозили документы. Роман усадил Алёшу на зелёные винтовочные ящики, в которых на заводе упаковали чертежи. Эти ящики напомнили Роману, во имя чего он прилагает такие усилия.
Алёшка наконец-то увидел галёвскую переправу. Прочно расчаленные баржи выстроились в ряд поперёк реки носами против течения, а сверху на них лежал настил из брёвен и брусьев. Нечто подобное имелось в Нижнем — плашкоутный мост через Оку на Ярмарку, но в Нижнем все плашкоуты были одинаковые, как снаряды, а тут, в Галёво, баржи оказались разные: большие и не очень, деревянные и железные. Зыбкая и протяжённая громадина поражала своим размахом. Она была создана для отступления, Алёшка почувствовал в ней упрямство и осмысленную горечь. По настилу медленно катилась вереница телег, на берегу хвост этого потока уползал вверх по дороге к селу.
Когда повозка чертёжников въехала на мост, глазам Алёшки открылся весь хмурый камский створ до плавного изгиба реки. И на створе дымил какой-то пароход, идущий прямо по фарватеру, словно он решил таранить преграду.
— Быстрее! Быстрее!.. — всполошились на мосту. — Большевики!..
С парохода застрекотали пулемёты; выцеливая беженцев издали, очереди с жужжанием пролетали над телегами или вспарывали воду перед баржами. А потом угрожающе завыл гудок, заполняя воздух смертной тоской.
Алёшка выпрямился. Пароход большевиков был грубо заклёпан в броню, исказившую его изначальный облик, но Алёшка узнал судно даже в стальной скорлупе. Это «Лёвшино» — буксир дяди Вани Нерехтина, папиного друга!..
Казалось, что добродушный буксир сошёл с ума, взбесился, как больная собака, — он вёл огонь по беззащитным людям! По толпе на
Баба, сидевшая на мешках, бубнила молитву и широко крестилась. Поток беженцев, обтекая лошадей и повозки, с руганью и топотом валил по длинному мосту прочь от смертоносного бронепарохода, сшибал нерасторопных с ног, терял вещи.
«Лёвшино» приближался, не сбавляя скорости. Телега чертёжников уже миновала середину моста; если буксир протаранит переправу, чертёжники всё равно окажутся на нужном берегу. Алёша развернулся лицом к «Лёвшину».
А на буксире творилось что-то совсем непонятное. Пулемёты почему-то умолкли, на палубах замельтешила команда, захлопали выстрелы. И вдруг Алёшка увидел Катю!.. Она выскочила из какой-то двери и что-то кому-то закричала. Её платок упал с головы, и ветер взъерошил русые волосы.
Алёшку будто пронзило электричеством. Катя?! Откуда она взялась?! Что она делает на «Лёвшино»?! Хоть сдохни, ему надо к сестре!..
Алёшка спрыгнул с телеги и, ловко проскальзывая между людей, ринулся по мосту обратно — туда, куда должен был врезаться нос вражеского буксира.
— Алексей, вернись!.. — яростно рявкнул Горецкий.
Он рванулся за Алёшей, но его сразу затёрло смятённой толпой.
— Катька!.. — на ходу вопил Алёша. — Катька!.. Я здесь!..
16
Иван Диодорович надеялся, что рейд в Усть-Речку будет последним. По ночам приплёсок уже замерзал заберегами, днём чёрная вода курилась паром. Суда флотилии друг за другом убывали в Пермь на зимовку: навигация 1918 года завершалась. В конце концов у пристани Осы остался один только буксир Нерехтина. Его и отправили с десантом Бубнова в деревню Усть-Речку.
Но в этот раз десанту не повезло: балтийцы угодили в засаду. «Чебаки» злобно стреляли из проулков, из овинов и амбаров, из мастерских воткинской верфи; за заборами, обезумев, захлёбывались лаем собаки; с каланчи жалил пулемёт. Военморы рассыпались по огородам и дворам и выбирались к берегу, кто как сумел. Растрёпанный Бубнов, потеряв бескозырку, прибежал на «Лёвшино» одним из первых и метался вдоль фальшборта, высматривая своих.
— Лупи! — орал он пулемётчикам. — Лупи, не подпускай!..
Пулемётчиками на «Лёвшине» теперь были речники, обученные Сенькой Рябухиным: Егорка Минеев и Краснопёров дежурили возле «льюиса» на передней палубе, сам Сенька с Дудкиным — в правом барбете на мостике, Колупаев с Девяткиным — в левом барбете. Буксир хлестал очередями, отгоняя «чебаков» от пристани. Из деревни вырвалось меньше десятка военморов.
Понтоны пришлось бросить у пирса — не до них. Иван Диодорыч выводил пароход на стрежень. Пули «чебаков» впустую щёлкали по броне надстройки. Сочувствия к балтийцам Иван Диодорыч не испытывал. На Каму балтийцы несли одно только насилие — власть комиссаров, реквизиции и казни.