Бронепароходы
Шрифт:
— Переворот!.. — широко улыбнулся Федосьев.
— В Москве? — сразу вскинулся Роман.
— В Омске! Директорию скинули! Власть взял адмирал Колчак!
Роман был слегка разочарован. Бессильные учредиловцы Директории, конечно, надоели своей говорильней, но лучше бы скинули коммунистов…
Пока Роман одевался и плескался возле комнатного умывальника, Федосьев раскупорил бутылку и нарезал колбасу.
— В ночь на восемнадцатое казаки арестовали всю верхушку, — оживлённо рассказывал он. — Вчера Совет министров утвердил Верховным правителем адмирала Колчака. Сегодня утром прислали
— Я пить не буду, — отказался Роман. — Мне вчера хватило.
Федосьев не заметил его отказа.
— А известно, на кого этот Колчак опирается?
— На армию, на кого ещё-то? — Федосьев выпил один и закусил колбасой. — И на союзников. Он до сентября то в Американских Штатах был, то в Англии, то в Японии. При нём британская и французская миссии. Говорят, он даже живёт в поезде у какого-то британского полковника.
От слова «Британия» Роман встряхнулся.
— Суд сегодня отменили, — продолжал Федосьев. — А Михаил Иваныч мне много интересного сообщил… Оказывается, он Колчака знает ещё с юных лет, с Морского корпуса, когда оба они гардемаринами были. С тех пор и дружны, и служба много раз их вместе сводила. Колчак и со Старком знаком, уважает его. Мы с Михаил Иванычем решили вопрос о Юрии Карловиче довести до Колчака — пускай он разберётся.
— Телеграмму пошлёте? — спросил Роман.
— У него сейчас телеграмм — хоть печь топи! Сами поедем!
— Из Уфы в Омск? — не поверил Роман.
— А что? Поезда ходят! Михал Иваныч вестового послал на станцию нам купе забронировать. Дня через два-три в Сибирь прикатим!
Роман подошёл к окну, взволнованный планами Федосьева.
С Михаилом Ивановичем Смирновым у Романа никаких отношений не сложилось. Смирнов был вторым человеком во флотилии, а Роман Горецкий — одним из полусотни гражданских капитанов, пароходы которых флотилия Старка сопровождала от Казани. Ну и что? Романа поддержит Федосьев! Зато Смирнов получит доступ к Верховному правителю, а рядом с Верховным — британская миссия. Британцы — это флот, а флот — это «Шелль»!
— Слушай, Петя, возьмите меня с собой, — попросил Роман.
Федосьев хохотнул от удивления:
— Прости, Ромка, но ты-то нам зачем?
Роман уже наловчился придумывать планы, соображал легко и быстро.
— От лица гражданских капитанов я могу свидетельствовать, что адмирал Старк вывел от красных большое количество судов с беженцами. У Старка был приказ спасти беженцев, а не утопить флотилию красных. Я — живое доказательство, что Старк выполнил приказ.
— «Кологрив»-то свой ты того, профукал.
— Это случилось уже без Старка.
Федосьев прищурился с пьяной проницательностью:
— Признайся лучше, что тебе за каким-то дьяволом надо к Колчаку.
— Надо, — признался Роман. — Только не к нему, а в британскую миссию. Это по-прежнему связано с нефтепромыслом и компанией «Шелль».
— Так бы и сказал, чего крутить? — засмеялся Федосьев. — Возьмём тебя, нам не жалко. Собирай вещи, вечером уже курьерский до Челябы.
03
Лёд
— Если бы я без вас был, — сказал Алёшка, — то зацепился бы за вагон, и уже через пять минут на Заимку приехал.
— Не приехал бы, — возразил Иван Диодорыч. — На мосту — караул. Тебя бы подстрелили, дурака, и валялся бы ты под насыпью.
— Я удивляюсь твоему безрассудству, Алёша! — добавила Катя.
Тропа вывела к дамбе. Алёшка, Иван Диодорыч и Катя вскарабкались наверх к будке охраны. Красноармеец в шинели потребовал документы.
— Да чёрт бы тебя побрал!.. — расстроился Иван Диодорыч.
— Разве не видно, что мы не террористы? — спросила Катя.
Алёшка полез в карман полушубка и вытащил мятую пачку махорки.
— Куришь? — подмигнул он красноармейцу.
Дощатая пешеходная дорожка тянулась вдоль шпал рельсовой колеи. В клёпаных фермах моста посвистывал ветер. Внизу гудела страшная высота, снежные вихри завивались вокруг могучих каменных устоев. Один раз пришлось сойти на маленький железный балкончик и переждать грохочущий мимо эшелон. Иван Диодорыч смотрел на распахнутый простор зимней реки; на этих бесконечных плоских пространствах, окоченело-сизых и безмолвных, гражданская война казалась бессмысленной и мелкой суетой.
От моста они опять двинулись по берегу мимо товарных дворов, складов и мастерских Заимки. Никакие производства сейчас не работали, людей не было. Алёшка шнырял то направо, то налево и заглядывал в тёмные окна.
— Какой он, твой Михаил, Катюша? — негромко спросил Иван Диодорыч.
Катя оглянулась. Её румяное лицо в охвате пухового платка неудержимо потеплело, в глазах мягко светилась любовь.
— Он очень хороший, дядя Ваня.
Иван Диодорыч только вздохнул. Ему не нравился Великий князь. Он был чужой, случайный, словно бы всегда отворачивающийся, но Катя его любила — и спорить было не о чем. Эта девочка стала так дорога Ивану Диодорычу, что он принимал всё, лишь бы она была счастлива. Иван Диодорыч ощущал, что ему доверили тайное чудо, будто огонёк лучинки, и надо его сберечь.
Длинная улица Монастырская, задев широкую площадь перед собором, вывела к скверу Козий Загон; от его ротонды открывался вид на особняк Дмитрия Платоновича. Приближаться к дому отца Кате было слишком больно, поэтому Иван Диодорыч свернул на Сибирскую. Чтобы не вспоминать о папе — время для этого ещё не наступило, — Катя прицепилась к Алёшке:
— Алёша, сегодня же напиши письмо тёте Насте! Она же волнуется за тебя! Ты когда-нибудь задумывался о последствиях своего поступка?
— Сама дура, — тотчас огрызнулся Алёшка. — Тебе папа тоже велел к тёте Ксене ехать, а ты в Перми осталась!