Боярский сын

Калинин Алексей

Я глянул на девушку, сидящую рядом с указанным мужчиной. Лет семнадцати, русая коса, глаза васильковые, платье лазоревое, расшитое жемчугом. Она как раз что-то шептала соседке и прыскала в кулачок. Заметив мой взгляд, стрельнула глазами и тут же отвернулась, но щёки её порозовели.

— Красивая, — согласился я, возвращаясь к ухе. — А что за соседка с ней?

— А это Камышинская, Варвара Григорьевна. Её мать с боярыней Шумиловой с детства дружна, так что и они с Любавой не разлей вода. А вон там, у окна, князья Долгополые сидят.

Глава у них Фрол Терентьевич. Дворянин себе на уме, но с нашим родом вроде не ссорились. Рядом сын его, Глеб. Тот ещё забияка, с ним если свяжешься — мало не покажется. Ты поаккуратнее с ним.

Глеб Долгополый оказался верзилой лет двадцати, с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом исподлобья. Он как раз за обе щёки уплетал мясо, не обращая внимания на окружающих. На левой руке у него я заметил странный браслет — широкий, металлический, с тускло мерцающими рунами.

— А Рязанцевы? — спросил я, прихватывая ещё один пирожок.

— Рязанцевы вон, — Яромир кивнул на противоположный конец стола. — Глава рода Ипат Власьевич. Старик уже, но не пропустил встречу. С ним два сына — Борис и Всеволод. Оба в Академии учатся, на старших курсах. Борис на боевом факультете, Всеволод — на стихийном. С ними тоже не стоит ссориться, но и лебезить не нужно. Их род победнее нашего будет.

Я запоминал. Имена, лица, кто с кем сидит, кто на кого как смотрит. Привычка ведаря — собирать информацию, даже когда чавкаешь пирожоком.

Ближе к концу трапезы, когда гости заметно расслабились, разговоры стали громче, а смех — раскованнее, Святослав поднялся и жестом пригласил Кирилла Матвеевича Морозова проследовать за ним в малую гостиную. Отец на мгновение задержал взгляд на мне и коротко кивнул — мол, сиди пока.

Я остался на месте, продолжая наблюдать. Яромир отвлёкся на разговор с соседом слева, а я прислушался к обрывкам бесед, долетавшим со всех сторон.

— … говорят, в Сибирском уделе опять неспокойно. Прорывы участились…

— … а я тебе говорю, Пётр Афанасьевич, императорский указ о новых родах — это не просто бумага. Они земли потребуют, а земля кому принадлежит? Нам, боярам! Вот и думай…

— … дочка у вас красавица выросла, Мария Прокопьевна. Не просватана ещё? А то у меня племянник подрастает…

— Скажете тоже, Алевтина Серафимовна! Рано ещё, пусть подольше в девках посидит, себя покажет. Да и есть у ней уже кое-кто на примете. Вернее, у нас…

Я жевал и слушал. Мир вырисовывался сложный, многослойный. Боярские роды, дворянские фамилии, магия, Академия, какие-то прорывы… Надо будет вытянуть из Яромира подробности. Или из доступных источников. Я покосился в сторону лестницы — там, на втором этаже, остался моноблок. Интернет есть? Если есть, то разберусь потихоньку.

— Елисей!

Я вздрогнул. Чуть не подавился. Надо мной стояла та самая девушка, которая мне понравилась — Любава Шумилова. Вблизи она оказалась ещё симпатичнее — чистая кожа, ямочки на щеках, васильковые

глаза с любопытством рассматривают меня.

— Чего испугался? — усмехнулась она. — Не съем я тебя. Ну, может укушу разок, если придётся. Да шучу я! Ты чего такой задумчивый? Говорят, ты с Косматовым подрался и память вместе с духом вышибло? Правда?

Я улыбнулся, поднимаясь. Ну не помню я ту драку. И бывший хозяин тела записок никаких не оставил. Вот и думай теперь — что было, а чего не было. В принципе, можно выбрать линию отмазок. Так меньше будут спрашивать.

— Память при мне, всё помню. А с Косматовым… неловко получилось. Бывает. Поскользнулся…

Любава прищурилась.

— Неловко? Да он тебя, говорят, отделал так, что слуги домой притащили. А ты — «неловко». Гордый, что ли? Признаваться не хочешь?

— Не гордый, — я покачал головой. — Просто не привык жаловаться. А ты чего ко мне подошла? Познакомиться?

Она фыркнула, но в глазах заплясали смешинки.

— Познакомиться? Ха! Видать и впрямь Косматый перестарался. Мы в прошлый раз, когда ваше семейство приезжало, в городки играли. Это хоть помнишь? Ты мне ещё десять рублей должен остался…

Я напряг память. Тело помнило смутно — где-то на задворках сознания мелькнул образ девчонки с косичками, швыряющей биту. Но ничего четкого.

И в то же время зацепил, как она испытующе смотрит в глаза. Э-э-э, да она стебётся! Вон, чертята в васильковых озёрах прыгают.

— Смутно помню, — признался честно. — После драки голова побаливает. Но вот кто остался должен — так это точно не я! Я всегда отдаю долги!

Любава понимающе кивнула.

— Ладно, шучу. Не прокатило с десяткой. А может, и в самом деле немного подзабыл. Я как-то с крыльца упала, так целый день на стенку лезла, пока лекарь не вернулся с объезда. А ты приходи в себя быстрее. В Академию вместе пойдём, говорят? Я тоже на первый курс поступаю.

Вот это новость. Я удивлённо приподнял бровь.

— Тоже? А девушек туда берут?

— А то! — Любава гордо вскинула подбородок. — На боевом факультете ещё какие девушки учатся. Правда, их мало, но я докажу, что не хуже парней могу. У меня дар сильный, водяной, как у отца. А у тебя какой?

Я замялся. А какой у меня дар? Яромир огнём швыряется, отец — видимо, тоже. А я? Что там Яромир говорил?

— Не знаю, — ответил честно. — Ещё не прорезался.

Любава удивлённо округлила глаза.

— Как не прорезался? Тебе же… сколько? Восемнадцать? У всех к восемнадцати проявляется! Ярославские всегда же огнём славились, так чего же у тебя не так? Может, ты его не вызываешь? Или… — она понизила голос до шёпота. — Или у тебя редкий дар? Из тех, которые поздно открываются?

— Может быть, — я пожал плечами. — Посмотрим. Я пока не знаю.

Дальнейший разговор прервал отец. Он был оживлён, глаза блестели. Кирилл Матвеевич шёл следом, поглядывая на меня с задумчивым интересом.