Болото
Шрифт:
В Вэллпортской начальной школе тоже раздавался смех. По коридорам носились дети, налетали друг на дружку, и сыпались на пол учебники и карандаши, и слышались отовсюду беззаботные возгласы. Здесь царило детство, шумное и весёлое, и у малышей происходящие в городе изменения почти не вызывали страха. Они забавляли и притягивали их любопытство.
Лиза зашла с улицы в коридор, и с наслаждением вздохнула витавший в воздухе запах - запах чистоты и непосредственности. Здесь не ощущался нараставший смрад улицы, а веяло суматошным теплом и предурочным оживлением.
Вести уроки сегодня было ещё сложнее, чем вчера. Малыши по дороге
Во второй половине дня, после окончания всех занятий, их вновь собрала директор, мисс Лейдж.
– К сожалению, - начала она, чётко проговаривая каждое слово, - из муниципалитета нам до сих пор не пришло никаких комментариев по поводу сложившейся ситуации. Кроме той жалкой листовки, которая, по большому счёту, была ни о чём... Поэтому сегодня я попытаюсь лично попасть на приём к мэру. Если мне не удастся это сделать, - она на секунду задумалась, - хотя, впрочем, даже если и удастся, но наш глубокоуважаемый мэр, - на последних словах Лейдж закатила глаза, - не сможет пояснить ничего вразумительного по поводу сложившейся ситуации, то я возьму риск принятия решений на себя.
Она встала, прошлась взад-вперед по кабинету, заложив при этом одну руку за спину, а затем повернулась к учителям, и громко и торжественно произнесла:
– Прошу внимания всех! Если завтра ситуация станет хуже и воды, а точнее, этой неизвестной жидкости на улицах станет ещё больше, я буду вынуждена распустить Вэллпортскую начальную школу. Это - волевое решение, и вызвано оно крайней необходимостью. Надеюсь, вы все это понимаете.
Вечером, хлюпая высокими резиновыми сапогами, Лэйдж пробиралась на улицу, где жил мэр города с семьёй. Она знала, что попасть к нему на приём днём было практически невозможно.
Лейдж достигла большого каменного дома без террасы, поравнялась с крыльцом. Внутри горел свет, из приоткрытых окон раздавались мужские и женские голоса. Создавалось впечатление, будто в этом доме - хмельной праздник. Лейдж несколько раз настойчиво позвонила в дверь, затем начала стучать. Ей не открывали.
Наконец, в приоткрывшиеся жалюзи в окне прихожей мелькнули чьи-то глаза. Дверь отворилась. Перед Лейдж стоял огромного роста мужлан с необъятным пивным брюхом.
– Чего надо?!
– грубо спросил он.
Лейдж, не уронив достоинства, ответила строго и взвешенно:
– Мне нужен мэр, мистер Бэйгл. Скажите, пришла мисс Лейдж.
Здоровяк усмехнулся и сплюнул Лейдж под ноги.
– Слышь, курица! Приёмные часы окончены. Проваливай отсюда!
И захлопнул дверь прямо у Лейдж перед носом. Ветер от хлопка всколыхнул седой пучок на голове Лейдж, но сама она осталась непоколебима. Она на пятках развернулась и ровным шагом пошла прочь. Возле того, что раньше было проезжей частью, она обернулась, ещё раз всмотрелась в праздный дом и, собрав во рту побольше слюны, смачно плюнула в ответ на то, что ещё два дня назад было газоном. Лейдж была из тех людей, кого угнетала бесполезность.
И затем она поволочила увязающие в мутной жиже ноги вверх по улице. Она шла к себе домой и думала о том, что завтра с утра распустит школу, потому как не дело малышам добираться по такой грязи и учиться, дыша этим смрадом. Пожалуй, сейчас это - большее, что она
5. Осень
Лиза вынесла на террасу мольберт. Немного усилий, и ножки приняли давно знакомое положение. Затем на мольберте появился лист бумаги. Банка с водой и кисточки тоже заняли привычное место.
Сегодня ей хотелось писать акварелью. Не гуашью, не маслом, не пастелью, которые она так любила, а лёгкой, будто невесомой, краской. Она всмотрелась в белизну листа и наложила первый, полупрозрачный, штрих. Её мастерство было отточено годами учёбы в школе искусств и художественной академии. Она творила, и делала это потрясающе, она вкладывала всю силу души в свои картины.
Лиза писала осень. Той, прежней, привычной, какой она была всегда, торжественно-неизменной, незыблемой, как прежде казалось. Но, выходит, и в смене времён года нет ничего постоянного, ведь мир изменился, перестал быть прежним. И вот уже осень не плескалась игривыми лужами под подошвами резиновых сапог, а хлюпала мутно-зелёной кашей, и засасывала сапоги внутрь, словно зыбучая трясина. Иногда на этой вязкой жиже надувались пузыри, которые через некоторое время со смачным чавканьем лопались.
Ряски, светло-зелёной, салатовой, почти не осталось. Лишь в редких, ещё не загустевших местах она плавала, словно напоминание о былой яркости, будто прощание мира, полного красок, с жителями Вэллпорта, как последняя ниточка, связующая цветное прошлое и нынешнюю безликость и серость окружающего их мира.
Теперь - лишь серый, болотно - зелёный и их оттенки.
Мрачное, давящее, застывшее в печали низкое небо. Казалось, ещё немного - и оно свалится вниз, и разобьётся на тысячи кусков, которые разлетятся по городу и отравят своей горестью всех его жителей.
Склизкая, мерзкая, подвижная тина, опутавшая все кусты и деревья, нависшая на проводах и фонарях, будто паутина. Странного вида ершистые водоросли на том, что когда-то было памятниками, скамейками в парках и на трёх фонтанах, что были в городе.
Мох. Он - повсюду. Его ковром укрыты здания до самых крыш, машины, даже забытые на улицах детские игрушки или печки для барбекю. Мох внутри домов, он разъедает кирпичные стены, крошит бетонные ступени, даже металлические флюгера не отважились ему противостоять.
И, среди всего этого, - воздух. Пластичный, почти ощутимый руками и неподвижный, источающий смрад, душный воздух. Дышать было тяжело, теперь это ощущали и те, чьи лёгкие были полностью здоровы.
Лиза вновь обмакнула кисть в баночку с водой, затем - в желтый цвет на палитре и сделала несколько мазков. Отошла на пару шагов, поглядела на бумагу. Затем сменила кисть на более плоскую и жёсткую, и продолжила.
Майкл сидел рядом, в своём любимом кресле - качалке, как и всегда, укрытый клетчатым пледом. Майклу нравилось наблюдать, как рисует мама, он искренне любовался её движениями, мазками, выходящими из-под кисти и красотой создаваемых мамой картин. И, если уж признаться честно, тихонькой завидовал ей, ведь его руки слушались плохо, потому кисть, как ручку, мел или любой другой пишущий предмет, он держал плохо. Ему дано было рисовать лишь в собственном воображении.