Бог одержимых (сборник)
Шрифт:
И такая тоска меня взяла, что рухнул я на пол. Слёзы, — не поверите! — в три ручья. И башкой об пол — раз! И ещё — два! А Миха наяривает, и будто звёзды к нам заглядывать начали. И луна с ними хоровод завертела. А я молиться начал, представляете? Ну, блин, да я и сейчас плачу!
"Господи, — говорю. — И для чего же ты меня таким уродом сделал? Какая Тебе в том радость? Ну, когда дети малые там чёртиков разных мелком на уборных рисуют… так ведь — дети. А Ты? И для этого моего скотства нужно было мир создавать? Для этого Ты целую неделю
И вдруг, бах! Трах! Слышу, как входная дверь хлопнула. И сапоги по коридору: бум-бум-бум… Ну, ясное дело — милиция. Куда же без неё. Ежели ночью. И музыка…
А они свет включают. "Прекратить"! — кричат.
И так противно мне сделалось, что стошнило. Прямо на эти щербатые, мастикой ухоженные доски. Где детки танцуют, песни поют, а о судьбе своей нерадостной да отвратной и не догадываются…
Тут меня кто-то в спину — бах! Одну руку выкрутил, вторую… Наручники кожу щемят, в мясо впиваются. Ну, ясно — герой!.. Только что же это такое? Быть может, человек раз в жизни с Богом накоротке… раз в жизни о себе Самому Главному напомнить хочет!
— Тише, — прошу, — пусть ещё поиграет.
Кого просить надумал… Вижу — двое к Михе бегут. А он играет… На коленях, как ангел… Несправедливым мне это показалось.
— Да остановитесь же люди! — кричу. — Здесь, на ваших глазах — чудо. Человек из своей мерзости вылупляется. Нельзя топтать!
Вижу, не слышат они меня. У них приказ. И власть. И пистолеты с дубинками. Некогда им музыку наших затерянных душ слушать.
И вот тогда-то это и произошло.
Остановил я их. Замерли. Замёрзли.
А наручники, которыми чёрт этот меня оцепил, — будто пластилиновые. Я руки просто разнял и всё. И свободен. Стряхнул "героя" со спины, и к парочке, что к Михе рвалась, подошёл.
Не. Не понял я, чё там с ними. Стоят, отморозки. Как-то я месяца два на мясокомбинате работал. Для смеху мы в холодильнике на ночь неразделанных свиней на ноги ставили. Утреннюю смену пугать…
С этими тоже самое. Только тёплые.
Тут Миха, наконец, от пианино отклеился. И хотя свет в зале, как на новогоднем утреннике, а против того, как он в темноте играл, будто чёрная ночь без его музыки наступила. А входная дверь опять хлопает. Видать кроме этих троих ещё кто-то приехал…
Увёл я нас оттуда. И себя, и Миху. Не знаю как, только очутились мы рядом с гаражом. Считайте — перенеслись!
Мусорские это дело в тот же день и замяли. Наряд очнулся, в себя пришёл. Неловко, видно, им сделалось, что с бомжами справиться не смогли. Вот и убедили друг друга, что всё это им привиделось. Что в здании никого не было. Ложный вызов. А музыка, что охраннику послышалась, — так подростки с магнитофоном мимо проходили. И блевотину мою, видать, сами затёрли. Знал бы, уж не стал бы сдерживаться…
А дорожки наши с тех пор разошлись.
Юлька за Вавана замуж вышла. Смирновой заделалась. Они вдвоём научными делами занимаются. Целый институт себе где-то в Подмосковье
Михаила Ломакина вы знаете. Турне-гастроли, Ломакин с оркестром, Ломакин без оркестра, музыка по мотивам импровизаций Ломакина… Да… Только на его концерты я не хожу. Плачу, блин! Стыдно. Хорошо новые записи он мне регулярно присылает. Раз или два в месяц запираюсь у себя в кабинете, — слушаю. Семейство моё не вмешивается. Они думают, что это я так к своим выступлениям готовлюсь…
Ну, а я, в отличие от Михи, по заграницам стараюсь не шастать. Ну, его… Мне и моего театра, здесь, в Москве хватает. Рисуюсь под иллюзиониста-фокусника. Театр Николая Заноизина! Сегодня и ежедневно! Последнее представление! Спешите сегодня, иначе придётся смотреть завтра! Полёты под куполом! Феррари из воздуха…
Верят!
Тем более, ещё ребят пригласил. Ну, эти-то настоящие! Профи! Я как на их реквизит гляжу — дурно становится. Химия-механика-оптика…
Зато среди них легче затеряться. Правда, в последнее время они сами коситься начинают… Мне-то никаких приспособлений не нужно…
Что? Думаете, можно было и лучше своим талантом распорядиться?
Да Господь с вами! Возьмите себя в руки. Мы же взрослые люди: что вы хотите от слесаря третьего разряда, без всякой надежды дорасти до мастера?
Слёзы Сипахи
…и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.
Когда газовоз "Рудольф О'Ган" отошёл от места швартовки метров на тридцать и, попирая мутно-голубое небо белоснежными куполами, дал полную нагрузку на винт, Ибрагим Малик коротко рассмеялся.
— Что насмешило тебя, дорогой? — спросила Мария.
— Представил себе, как мы выглядим, — ответил Ибрагим. — Смешно: два рослых пингвина в капюшонах и респираторах. Хорошо ещё, что ручками не машем…
— Не думаю, чтобы на нас кто-то смотрел, — рассудительно заметила она. — Две серые фигуры в средствах химзащиты… вот если бы я им показала свою задницу…
— Если бы ты им показала задницу, мне бы пришлось им всем отрезать головы, — недовольно пробурчал Ибрагим, но уже через секунду совсем другим тоном добавил: — Зато ты можешь показать её мне.
— Ещё не насмотрелся? — она повернулась к мужу.
— Не уверен, что твоя задница может надоесть.
— Пикник?
Ибрагим замешкался с ответом:
— Нужно сделать замеры и отправить отчёт…
— Два часа, — в её голосе послышалось разочарование. — Плюс час на дезактивацию-раздевание-одевание. Плюс полчаса переход… Ты же не остановишься, пока не отплывёшь от душегубки миль за десять. Уже будет холодно. Я не успею искупаться.