Бог одержимых (сборник)
Шрифт:
Ух, как им идея моя понравилась!
Как начали они про потенциалы да обратную связь судачить, что сразу стало ясно: без меня бы мировая наука ещё долго под забором отхаркивалась, да от большой дороги к вершинам человеческой мысли пряталась.
Приятно, конечно. Даже показалось на минутку, будто я в их тусовку попал. Будто я — как они. Учёный… Не шалам-балам… Батяня был бы доволен. До самой смерти ведь мечтал, чтоб из меня какой-то толк вышел. Только я думаю, что толк этот вышел из меня ещё в детстве, когда старшие в карты играли на мои подзатыльники.
— Я и паять могу, — говорю. — Образование имеется. Давайте, помогу чего надо…
— Значит так, — снисходит Ваван до объяснений. — Ответ будем принимать не по среднеинтегральному равновесному положению стрелки-коромысла весов, а по флуктуации натяжения скручивания нити. У нас как раз и тензодатчики есть, и усилители. И головных телефонов парочка…
— Ты с ума сошёл! — шипит Юлька. — Если ты о наушниках от папиного "панасоника"…
Можно, конечно, и дальше рассказывать, как они до ночи кричали друг на друга. Как перестраивали, перепаивали, переделывали…
Только остались мы с Михой в ту ночь в сарае. И сказать по правде, что там у меня в ушах нашумело — не разобрал. Выходил ночью до ветру несколько раз — это да. Было, конечно. Так что же вы хотите? На то и пиво. Но наушники к соответствующим отверстиям на голове прикладывать не забывал. А как там у Михи дело было… что я — конвой брату своему?
Наутро, ещё четырёх не было, тронул меня за плечо Миха. И я, представьте, сразу проснулся.
И понял, что дело дрянь.
В сарае — светло. Студенты подсветку включённой оставили. Вижу: Миха стоит ровно. Глаза широко открыты, да только не видит он меня. И такое впечатление, что ничего он не видит. Только я ведь тоже спросонок мало чего разберу. Знаете ведь, как бывает: поднять — подняли, а разбудить забыли. Но трезвость в голове — капитальная. Какая-то цельность такая. Непривычная.
Я такое впервые у глазника прочувствовал. Когда меня на очки пытались подсадить. Мама дорогая! Я чуть не завыл от ужаса. Так вот как они все, оказывается, выглядят! Люди-то! И отказался я от очков. Не хочу на такой мир смотреть. Лучше уж отсюда, из тумана за ним подсматривать…
Я почему вспомнил тот случай, — такие же ощущения. Только не по зрительным делам. А по общему настроению…
И Миха. Стоит, значит, рядом с моим лежаком. Держит руку у меня на плече, а длань у него — ого!
И говорит, задумчиво так:
— Николай, а где бы это сейчас на рояле можно было поиграть?
Сдурел брат однако. Эк его расколбасило!
— Ты, Михаил, того, — говорю. — Остынь. Это у тебя вчерашнее пиво перебродило. А для этих дел рояль не нужен. Уборная во дворе, а также щели между гаражами имеются…
— Нет, — говорит Миха. Кротко так говорит, будто с бабушкой своей, Ларисой Матвевной, царствие
— Где же я тебе, Миха, рояль найду? — спрашиваю ласково. — Пианино ещё куда ни шло. В детском саду стоит. Но рояль? Разве что у Сергеича в казино. Так до туда пёхом… и кто же нас туда пустит?
— Ладно, — соглашается Миха. Будто уговорил я его. Сподвиг на что-то путёвое. — Пусть будет пианино. Только срочно. Во где стоит… — И на горло себе показывает.
Вот и хорошо, думаю. До детсада две остановки трамваем. Пока дойдём, может, и без пианино найдёт, где облегчиться. Видать шибко много раков было. И пиво импортное, смерть патриотам.
Оделись мы. Сарай заперли, к детсаду двинули. Темно. Только месяц в полнакала присвечивает. Соловьи ещё не проснулись, зато сверчки разрываются, кузнечики… И что характерно — идём ровно, без крена и сбоев.
Ходко идём. Быстрым шагом. Чуть ли не в ногу.
Так что все мои надежды, что пока дойдём, пианино без надобности станет, рухнули. Вскоре и наш первый по жизни изолятор показался, где годки свои младые мы всей компанией мотали. Детский сад называется. Окна тёмные, забор покосившийся, сетка — рабица. Хорошо ещё не додумались собаками охранять.
Забор-то мы перелезли. К дверям подошли.
— Не передумал? — тихо спрашиваю. — У тебя же там, в условном, ещё год висит…
— Полтора, — стонет Миха. — Отпирай.
И по голосу слышно — всё, скрутило парня.
"Ладно, — думаю. — Где наша не пропадала!"
Открыл дверь. Легко. Запор — насмешить может. Имущество спасти — нет.
Зашли. Темно. Шаги наши гулкие, вроде как по всей околице разносятся.
— Тише, — говорю. — Тут же кто-то сторожить добро должен. Не разбуди…
Ага. Как же — "не разбуди"…
Едва до актового зала добрались, да в лунном свете он это пианино узрел, прямо, как кот на мышь стойку сделал. И как спружинит! Только что стоял рядом, вот здесь, я его локоть своим плечом чувствовал. А через секунду он уже там. Стула нет, так он рядом с инструментом на колени бухнулся.
У меня даже в горле пересохло. Понял я, наконец, зачем ему пианино в четыре утра понадобилось…
— Миха! Да ты охренел, — хочу закричать, а из горла только бульканье какое-то. — Ты же так всю округу разбудишь. Мусорские через минуту будут…
А он уже крышку откинул и пальцы приложил…
Ну, братцы, никогда бы не подумал, что слух может доставлять такую приятность. И будто не играет Миха, а о своей жизни рассказывает. Только не об этой, всамделишной, а о какой-то другой. Какая у нас с ним была бы, если б отцы наши в послевоенном детстве не голодали, а в молодости не пили. Если бы дедов наших немец на фронте не пострелял. Если бы прадеды, вместо того, чтобы всем хорошо делать и по песне этой шашками друг друга рубать, себе бы хорошо сделали, жёнам своим, детям…