Близнецы

Стоун Кэтрин

Брук и Чарлзу нужно было поговорить с Мелани сейчас, в те редкие моменты, когда ее заживающие раны позволяли ей бодрствовать, а обезболивающие лекарства не затуманивали разум. Они знали, что Мелани может не слышать их или не понимать, но они должны были разговаривать с ней. Они все расскажут ей еще раз позже, когда ее организм окрепнет, а разум будет ясным.

– Это ночной кошмар, Мелани, но я ощущаю его словно реальность.

– Чарлз, ты не должен…

– Нет, дорогая, должен, – тихо вздохнул Чарлз. Он обязан рассказать ей о том, что было не просто ночным кошмаром. Он должен рассказать ей о нелюбимом

маленьком мальчике и о мужчине, каким он стал. Ему следовало бы рассказать ей об этом еще тогда, когда с ней все было в порядке. А сейчас он выдавал ей небольшие, но очень важные детали. – Этот ночной кошмар – о моем отце. Всегда в этом сне присутствует что-то… – Чарлз замолчал. Как он сможет объяснить то, чего сам не понимал? И Чарлз решил сказать это простыми словами: – Я никогда не был достаточно хорош, чтобы заслужить его любовь.

«Я никогда не была достаточно хороша ни для Брук, ни для тебя», – сонно размышляла Мелани. Ее мысли начали уплывать в горькие воспоминания прошлого, она уносилась вдаль туманящими взор волнами снотворного и обезболивающего, но любящие карие глаза Чарлза вернули ее в реальность. Мелани боролась изо всех сил, чтобы не заснуть, стараясь сконцентрировать свое внимание на Чарлзе и на настоящем, на этих бесценных минутах пребывания рядом с ним.

– Ты говорил… твой отец… ночной кошмар…

– В страшных снах мы с отцом ругаемся. – «Я умоляю его о любви». Чарлз нахмурился, вспоминая. – Неистовый шторм, потом внезапный треск, и он умирает.

– Как ужасно, – тихо прошептала Мелани, перед тем как снотворное начало действовать и она провалилась в необходимый для нее сон.

– Мне так хотелось быть тобой, – сказала Брук своей любимой сестре.

– Мной?

– Да. Я завидовала тебе. – Брук задумчиво улыбнулась и погладила светлые волосы сестры. – Полагаю, я до сих пор завидую тебе.

– Завидуешь? – пробормотала Мелани. – Мне?

– Да, – тихо рассмеялась Брук. – Это удивляет тебя?

– Мне хотелось быть такой, как ты. – «Но я никогда не завидовала тебе».

– Почему?

– Потому что ты всегда делала важные вещи: Ты и сейчас продолжаешь этим заниматься. – Голос Мелани угасал, потом она собрала остатки сил для последнего признания: – Я очень горжусь тобой, Брук.

– О Мелани, я очень горжусь тобой. Я всегда гордилась тобой.

Однажды вечером Мелани проснулась и увидела возле своей кровати Брук, Ника и Чарлза.

«Нет, – поняла она, когда ее заспанные глаза сосредоточились на посетителях. – Это не Чарлз, но что-то смутно знакомое…»

– Мелани, это Эндрю Паркер.

«Конечно, заместитель окружного прокурора!» Мелани видела его фотографии по телевизору и в газетах.

– Здравствуйте, Эндрю.

– Здравствуйте, Мелани. Как вы?

– Прекрасно, спасибо. А как Джеффри Мартин?

– Думаю, мы заканчиваем это дело. – Эндрю самоуверенно улыбнулся.

– Хорошо. – Мелани улыбнулась ему в ответ, потом нахмурилась. Она что-то собиралась сказать Нику. «Что? Ах да!» – Ник, ты просил сообщить тебе, если у меня возникнут мысли, кто бы это мог быть.

– Да?

Ник, Брук и Эндрю ждали затаив дыхание.

– Стив Барнз.

– Кто он? – спросил Эндрю.

– Фотограф, которого Адам уволил в Монте-Карло, – ответила

Мелани. – Из-за меня.

– Ты видела его или разговаривала с ним позже, по возвращении из Европы? – спросил Ник.

– Нет. Но я слышала о нем. Он работает, но это для него «не то». Теперь он больше не на вершине модельного бизнеса.

– Похоже на мотив.

– И кое-что еще. Джейн Такер и Адам были помолвлены и собирались пожениться.

Спустя восемь дней после того, как Мелани привезли в больницу – истекающую кровью, израненную и умирающую, – она проснулась и почувствовала присутствие сил и энергии. Она проснулась от странного ощущения, от блеснувшей надежды, и это чувство не проходило. Мелани с нетерпением сообщила врачам, что хотела бы сесть в кресло и, может быть, даже немного погулять…

– Почему вы улыбаетесь? – спросила она, на полуслове прекратив перечислять свои просьбы.

– Потому что кризис позади, – ответил лечащий терапевт. – Похоже, вы начинаете выздоравливать.

– Да. Наконец.

– Не, наконец, Мелани. Все ваше выздоровление было удивительным. Вы чувствуете себя хорошо, хотя ваш организм еще недостаточно окреп. Ваши раны очень серьезны. Несмотря на это, вы в отличном настроении, и это замечательно. Но пройдет еще много времени, прежде чем вы окончательно поправитесь.

– Поэтому не стоит отчаиваться? – пошутила она. Она испытала облегчение, узнав, что ее силы и энергия вновь вернутся к ней. Прежде она беспокоилась, испытывая смутную, неясную, словно во сне, тревогу, что она больше никогда не будет чувствовать себя хорошо. – Не стану расстраиваться. Итак, могу я посидеть в кресле?

– Конечно. Только с нашей помощью. Медленно и не напрягаясь. Хорошо?

– Хорошо, – с готовностью согласилась Мелани, но в ее голове вертелись разные удивительные планы. Она бы посидела, потом бы походила, потом бы надолго встала под горячий душ… Конечно, раны, тщательно скрытые под стерильными повязками, должны уже зажить к этому времени.

Ей необходимо сделать кое-что еще. Ей нужно снять повязки и увидеть собственными глазами то, что врачи и медсестры с таким интересом осматривают каждый день. Мелани не видела своих ран. Она лежала, когда врачи осматривали ее, – она все время лежала, но больше она не будет лежать, – и ей было больно согнуть шею, чтобы посмотреть на раны. Кроме того, она чувствовала себя слишком усталой, чтобы беспокоиться о чем-то.

Но теперь она опять беспокоилась обо всем.

«Не расстраивайся», – напомнила она самой себе позже в тот же вечер, когда лежала с открытыми глазами – теперь она могла не спать часами, – раздумывая над собственными достижениями за этот день. Достижениями такими незначительными, когда она вспомнила, сколько усилий и энергии на них потребовалось.

Она сидела в кресле три раза, каждый раз все дольше: десять минут, пятнадцать минут, двадцать минут. Каждый раз приходилось останавливать эксперимент, потому что ее охватывала жуткая слабость, сердце начинало бешено колотиться, голова кружилась, и она не могла ни думать, ни дышать. Слабость была еще хуже, чем боль, но боль тоже не покидала ее. Тонкая заживающая ткань глубоких ножевых ран растягивалась, вытягивалась и, наконец, начинала посылать горячие, опаляющие извещения сердитого протеста.