Блистательные дикари

Бернелл Марк

Прежде всего она сделалась интроверткой. И перестала говорить. Она никогда не рассказывала о том ужасном убийстве – ни полиции, ни докторам, не говоря уже о друзьях и родственниках. А ведь она являлась, по сути, единственной свидетельницей того, что случилось с нашими родителями. Я-то мало что видел, поскольку она прикрыла мне ладонью глаза. И мне она ничего не сказала – как я ее ни просил. Я хочу сказать, что я видел в общем-то результат – чего мне, кстати, вполне хватило. – но она так ничего и не рассказала о том, как это происходило.

До этой злосчастной ночи она была само веселье и откровенность.

Любила всякие детские проказы. Ну вы, конечно, хорошо знакомы с такого рода шутками – она, бывало, нальет собаке в миску джина, чтобы выяснить, станет та пить или нет. А если станет, то как будет выглядеть в пьяном виде. Вот что нас забавляло и интересовало до той ночи. Ну и тому подобное.

Когда мы переехали в Калифорнию, ею весьма основательно занялись врачи и психиатры. И чем больше они ее изучали, тем сильнее она замыкалась в себе. Они изводили на нее дорогие лекарства – некоторые из них предназначались для того, чтобы поддерживать у Джулии спокойное расположение духа, другие, наоборот, должны были вытащить сестру из ее замкнутого мирка, в который она никого не допускала. Черт бы их побрал, этих эскулапов – они не знали о воздействии и половины тех снадобий, которыми ее пичкали. По большому счету, они использовали ее как морскую свинку, проверяя на ней свойства всех новейших транквилизаторов.

Полагаю, что попытки самоубийства при сложившихся обстоятельствах было не избежать. Она приняла большую дозу аспирина, однако это было заблаговременно обнаружено. Ей сделали промывание желудка, что избавило ее от последствий – аспирин не успел раствориться и всосаться в кровь.

Кэтрин уже стала подумывать, что она зря затеяла эти расспросы. Крис тем временем отвернулся от нее, но продолжал говорить:

– После этой неудачной попытки она шесть месяцев провела в психиатрической больнице.

В его голосе явственно слышалась горечь – не заметить ее было невозможно, хотя он и старался не показать Кэтрин своей печали.

– Теперь она выглядела немного лучше. И иногда даже улыбалась. Завела себе парня. Его звали Пол, и он играл в оркестре на саксофоне. Как-то ему предложили сезонную работу в Филадельфии, и Джулия решила поехать с ним. Мы все понимали, что ничего хорошего из этого не выйдет, но с другой стороны, мы так радовались, что она почти выздоровела, и не решились ей противоречить. Мы боялись, что всякая попытка ее отговорить может… может…

– Может спровоцировать приступ?

– Да. Что-нибудь в этом роде.

Кэтрин очень сильно захотелось сказать что-нибудь такое, что могло бы успокоить его, но она никак не могла найти нужные слова. Крис отошел от окна и извлек из кармана бумажник, из которого, в свою очередь, достал маленькую фотографию и протянул ее девушке. Кэтрин всмотрелась в изображение улыбавшейся девушки с солнечным зайчиком на светлых волосах. От времени снимок несколько выцвел.

– Она была хорошенькой.

– Ее сфотографировали за день до того, как она поехала в Филадельфию вместе с Полом.

Кэтрин вернула снимок, и Крис спрятал его в бумажник. Он ничего не сказал. Кэтрин заметила, как заметался его взгляд, цепляясь за предметы в комнате, но ни на чем не останавливаясь.

Он докурил сигарету и потушил окурок в пепельнице. Затем он принялся нервно

ходить по комнате, сложив за спиной руки. Кэтрин видела, как с силой сжимались и разжимались его пальцы, и задалась вопросом: чувствует ли он, что его ногти с силой впиваются в ладонь, оставляя на ней алые метки?

– Прошел месяц с тех пор, как я вернулся в Сан-Франциско. И вот однажды раздался телефонный звонок. Было около пяти утра или вроде этого. Звонил друг Пола. Он сообщил, что Пол и Джулия – оба – находятся в госпитале.

– Оба?

Крис посмотрел на Кэтрин.

– Она накинулась на него с ножницами. Хотела убить. А когда решила, что причинила достаточно зла, обратила оружие против себя.

Кэтрин почувствовала, как у нее в животе что-то сжалось.

– Пол поправился, – предупредил он ее вопрос. – Но напугался изрядно. Сказал, что не имеет представления, отчего она это сделала. Они не ругались, особых трудностей тоже не было. Ни скандалов, ни волнений – ничего. Просто он, как обычно, встал поутру и принялся чистить зубы в ванной комнате. И вот, совершенно неожиданно, появилась она. Он рассказал, что она едва не выломала дверь и ухитрилась нанести ему пять или шесть ударов в спину, прежде чем он понял, кто это.

Крис обреченно покачал головой и замолчал, не докончив фразы.

– Остановитесь, Крис, прошу вас! – взмолилась Кэтрин.

– Что касается Джулии… Как раз после этого инцидента у нее на руках появились шрамы, похожие на дороги, как их изображают на картах. И не только на руках. На шее тоже. Вы можете себе представить? Она пыталась убить себя, распоров горло ножницами. Бог мой!

Кэтрин поднялась с места и направилась было к нему, но он остановил ее, протестующе подняв руки. Она снова уселась и сидела тихо.

– Итак, Джулию вернули в Калифорнию и заперли в лечебнице. Хотя она больше напоминала тюрьму. Не помню, сколько раз мне пришлось там побывать. Но в любом случае немало, если это заведение постоянно стоит у меня перед глазами. Все эти решетки, толстые стены, стальные двери, замки и ключи – и вонь от дезинфекции. Никак не могу от всего этого избавиться.

Когда я начинаю о ней думать, в моих мыслях она предстает вовсе не в голубых джинсах со знаменитой американской улыбкой на губах… На ней бумажная ночная рубашка и кожаные смирительные ремни, соединенные цепями. Каждый раз, когда я приходил ее навестить, на ее руках виднелись новые отметины от внутривенных вливаний. Ей кололи все подряд – чтобы успокоить или, наоборот, взбодрить. – Тут он горько рассмеялся. – Кожа настолько загрубела от многочисленных уколов, что им приходилось постоянно выискивать все новые и новые места Для инъекций. Вены у нее были, словно из свиной кожи.

Кэтрин вздрогнула.

– Сколько же она там провела лет?

– Восемь.

– Восемь лет?

– Да, восемь лет Ее выпустили в мае. Стояло теплое весеннее утро. Мы ее встречали – дядя, тетя и я и еще пара родственников. И мы все решили, что наконец-то она в норме. Несколько заторможенная, правда, но не более. Да и кто был бы не заторможенным, отсидев восемь лет в дурдоме? Но она выглядела неплохо. Определенно неплохо. Увы, через двадцать четыре часа все закончилось.

Кэтрин была поражена.