Блэкторн
Шрифт:
Как будто это было только вчера, я помню жар, страсть, безумную спешку, наши жадные руки и губы и то, как нам всегда приходилось вести себя тихо, потому что каждое мгновение было украдено.
Тайно.
Запретно.
Когда я вскрикивала от безудержного удовольствия, Ронан закрывал мне рот рукой, чтобы заглушить звук. Когда он стонал, произнося мое имя, я просила его замолчать, чтобы никто не услышал. Только на заднем сиденье его машины мы могли полностью отдаться друг другу, потому что были
В одну из таких ночей я была близка к тому, чтобы сказать ему, как сильно я его люблю. Слова вертелись у меня на языке. Затем он посмотрел на часы и сказал, что ему нужно рано вставать, чтобы успеть на тренировку по футболу, и я навсегда проглотила все, что хотела произнести.
Он все еще был во мне, когда сказал, что ему нужно уйти.
Мои страстные стоны все еще эхом отдавались от запотевших окон.
Я отталкиваю Ронана и делаю шаг назад, едва не выколов ему глаз острием зонта. Он вовремя пригибается.
— Сильна, как всегда.
— Вовсе нет. Я стала намного сильнее, чем была в семнадцать. За это я должна благодарить тебя.
— Ты злишься.
Он ждет объяснений, но их не будет. Я перестала что-либо ему объяснять в тот день, когда сказала, что беременна, и его лицо стало кислым, как прокисшее молоко.
Нет на земле такой боли.
Это ужас, стыд, унижение, отвержение, страдание, разочарование и одиночество – все в одном. Когда мужчина, которому принадлежит ваше сердце, заставляет вас чувствовать себя никчемной, вы либо ломаетесь и никогда не восстанавливаетесь, либо привыкает к боли, чтобы выжить.
В моем случае я вырастила целый доспех.
Я возвела крепость из стали.
У меня щемит в груди, и я отхожу от Ронана. Из ресторана выбегает официантка, за ней – помощник официанта в испачканном белом фартуке.
— Что случилось? Черт возьми! — Помощник официанта недоверчиво смотрит на беспорядок на земле, а затем на крышу.
Когда Ронан поворачивается, чтобы заговорить с ним, я пользуюсь возможностью сбежать. Я бегу под дождем и не останавливаюсь, пока не оказываюсь дома.
Запыхавшись, я ставлю зонт в подставку у входной двери и снимаю грязные ботинки. Затем достаю телефон из кармана пальто и ищу в интернете номер похоронного бюро Андерсона. Я набираю его и нетерпеливо притопываю ногой, пока не отвечает женщина.
— Похоронное бюро Андерсона, чем я могу вам помочь?
— Это Мэйвен Блэкторн. Соедините меня, пожалуйста, с мистером Андерсоном.
Повисает долгая пауза.
— Эм, мистер Андерсон в данный момент не может подойти к телефону. Могу я передать ему сообщение?
— Конечно! Передайте ему, что, если он не ответит на мой звонок, я обращусь во все новостные агентства, которые смогу найти, и расскажу
Она откашливается.
— Пожалуйста, подождите.
Секунд тридцать в моих ушах звучит тихая лаунж-музыка, а затем соединение восстанавливается.
— Здравствуйте, мисс Блэкторн.
Судя по голосу мистера Андерсона, он предпочел бы умереть, лишь бы не разговаривать со мной.
Хорошо. Так ему и надо за то, что он потерял тело моей бабушки.
— Я уверена, что вы заняты планами побега в Аргентину, но у меня к вам вопрос. Мою бабушку не бальзамировали, верно?
— Да, верно.
— Так как же она оставалась такой свежей все то время, что прошло между ее смертью и прощанием?
Мистер Андерсон так долго не отвечает, что я начинаю думать, не подвох ли это. Затем он неуверенно произносит: — Она была в холодильнике?
— Это предположение или ответ?
— Простите. Это ответ. Я просто не понимаю, в чем смысл вопроса.
— Неважно, в чем смысл. Что значит «она была в холодильнике»?
— Это стандартная практика в морге. Если нет возможности провести химическую консервацию, мы храним останки покойного при температуре два градуса по Цельсию. Мы можем держать их там до трех-четырех недель до похорон, если семья не из нашего региона или есть другие причины, требующие отсрочки.
Холодильник. Конечно. Тугой узел беспокойства в моем животе развязывается.
— Спасибо, мистер Андерсон. Позвоните мне, как только появится новая информация.
Я вешаю трубку и поднимаюсь наверх, чтобы найти Беа. Она в моей старой комнате, лежит на кровати, а Луна свернулась у нее на животе.
Я снимаю пальто и вешаю его на спинку стула.
— Привет, милая. Ты уже поела?
— Немного тостов с ежевичным джемом. Луна говорит, что нам нужно переехать сюда.
Удивленная, я сажусь на край кровати и нежно провожу рукой по дочкиным красным кудрям.
— Ты собираешься вздремнуть? Вам двоим здесь комфортно.
— Я подумала, что хотела бы познакомиться с этой рыжей лисицей.
— Рыжей лисицей?
Дочь смотрит в окно.
— Той, что сидит на белой скамейке под теми деревьями. Она бывает там каждый день с тех пор, как мы приехали. Мне кажется, лиса хочет мне что-то сказать.
Я встаю и выглядываю в окно. С правой стороны двора живая изгородь из бирючины, которая обозначает границу участка. Неподалеку небольшая березовая роща охраняет железный садовый гарнитур, когда-то выкрашенный в белый цвет, но от времени покрывшийся ржавчиной. Два стула с витиеватыми ножками стоят по бокам круглого стола. В центре железной скамейки неподалеку сидит большая рыже-черная лиса.