Блэкторн

Джессинжер Джей Ти

Я подавляю вспышку гнева, прежде чем заговорить.

— Она никогда не была уродливой.

— Нет, не была. Мэй по-прежнему хорошо выглядит, как и остальные эти сумасшедшие женщины. Я имел в виду выражение ее лица. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже был в двух метрах под землей.

— Жаль, что нельзя.

— Ронан! Будь добр к своему отцу!

— Я буду добр к нему, как только он этого заслужит, Диана.

— Сколько раз я просила тебя называть меня «мама»?

— Наверное, столько же, сколько раз я отказывался.

Мой отец резко говорит: —

Прекратите оба. И не повышай голос, Диана. Это неподобающе.

Ей не хватает смелости возразить ему, поэтому она бросает на меня враждебный взгляд.

Но он не сравнится со смертоносными взглядами, которые может метать Мэйвен. Особенно когда она смотрит на меня. Я раньше задавался вопросом, тренируется ли она, чтобы делать это как следует.

Отец нетерпеливо машет слуге, чтобы тот налил ему еще вина. Когда его кубок снова наполняется, он делает большой глоток, а затем громко и мощно отрыгивает.

— Элайджа, серьезно?

Дражайшая мачеха-монстр делает вид, что обиделась, хотя я знаю, что втайне ей нравится, когда он ведет себя как животное с фермы, потому что это компенсирует ее собственные промахи в светском общении, которых у нее немало.

Диана до сих пор произносит «Версаче» как «Версейз». Я испытываю глубокое удовлетворение, когда это происходит на глазах у одной из ее подруг из высшего общества, и они закатывают глаза у нее за спиной.

Именно такие мелочи помогают мне держаться.

— А что с Эсме и Давиной? Как у них дела?

Отец хмурится, как я и предполагал.

— Я ведь не поинтересовался их здоровьем, не так ли?

Я жую бархатистую морковь, думая о грозных изумрудных глазах Мэйвен. У ее дочери глаза светлее и ярче, зеленый цвет такой насыщенный, что кажется почти искусственным. Хотя, возможно, дело было в настройках фильтра камеры.

Скорее всего.

— Не хочешь говорить? Почему?

— Не будь таким наивным, сынок, ты прекрасно знаешь почему. Я пошел на прощание с Лориндой только для того, чтобы встретиться с этими странными сестрами, потому что знал, что они никогда не пустят меня дальше ворот своего ведьминского дома.

— Зачем тебе было с ними встречаться?

Отец смотрит на меня так, словно вырастил идиота.

— Ты видишь эту повязку у меня на глазу или у тебя испортилось зрение с тех пор, как ты в последний раз приходил сюда на ужин?

Я знаю о нападении воронов, потому что знаю обо всем, что происходит в этом городе, но это не моя проблема, а его.

— Что случилось?

— На меня наложили проклятие, вот что случилось.

Мое внимание привлекает хихиканье с другого конца стола. Это мой десятилетний сводный брат Август, милый ребенок с россыпью веснушек на переносице, с головой, которая слишком велика для его тела, и с чувствительным характером, который его родители наверняка превратят в патологию.

Я называю его Огги, потому что у Дианы при этом такой вид, будто у нее вот-вот случится аневризма. Я почти забыл, что брат здесь.

Диана протягивает руку и гладит его по голове, пока отец продолжает.

—

Я потребовал, чтобы они отозвали проклятье, но ты же знаешь этих женщин. Они упрямые, как кошки. Скажешь им что-нибудь сделать, а они в отместку сделают наоборот.

— Может, если бы ты попросил вежливо, реакция была бы другой.

— А может, если бы с неба сыпались золотые монеты, мир стал бы лучше, но мы живем здесь и сейчас. Август, сядь прямо. Ты похож на горгулью.

— Что такое горгулья?

— Отвратительное существо, которым ты не хотел бы быть.

Диана мурлычет: — Как Блэкторны, милый. Делай, что говорит твой отец.

Я поднимаю свой бокал. Слуга наполняет его. Я снова осушаю его, представляя, как похищаю Мэйвен и привязываю ее к своей кровати.

Что бы я с ней сделал. Все эти грязные и восхитительные вещи. Каждый раз, когда я ее вижу, у меня встает, а зубы так и чешутся впиться в ее кожу. Интересно, помнит ли она, каким потрясающим был наш секс, или списала это на временное помешательство?

— Ты меня слушаешь? Ронан, очнись!

— Конечно, я слушаю. И ловлю каждое твое слово.

Диана вздыхает.

— Честно говоря, Элайджа, как ты можешь позволять ему говорить с тобой в таком неуважительном тоне?

— Это не было неуважением. Это был сарказм. Ты ведь слышала о сарказме, Диана? А может, и нет. Сатирическое остроумие – не твой конек.

— Элайджа! Ты собираешься позволить ему вести себя так грубо?

Своим единственным здоровым глазом отец пронзает ее ледяным убийственным взглядом.

— Это не он визжит как банши.

Она поджимает губы, теребит жемчужину и смотрит на свои колени.

Если бы на ее месте была Мэйвен Блэкторн, которую отчитал мой отец, у него бы уже из глаза торчала вилка.

Я представляю, как он кричит, а из его головы хлещет кровь, и улыбаюсь. Затем я думаю о том, что Мэйвен помолвлена, и снова хмурюсь.

Должно быть, она солгала. Блэкторны не выходят замуж. Насколько я могу судить, они не делают ничего, чего не хотят.

Я завидую их свободе. Даже если весь город их боится и сторонится, по крайней мере, они не живут в золотой клетке, как я.

Фамилия Крофт, богатство Крофтов, положение Крофтов в обществе… все это душит меня. Сколько себя помню, меня преследует ощущение похожее на то, как мне на лицо давят подушкой. Лишают меня воздуха.

Быть Крофтом – значит быть проклятым.

Неудивительно, что в нашем роду так распространено саморазрушение. Жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее в страданиях.

Я улавливаю лишь конец того, о чем бормочет мой отец.

— …у Кэмпбеллов. Пожарный инспектор говорит, что они не могут установить причину. По-моему, это подозрительно. Мэй ни с того ни с сего возвращается домой, а на следующий день дом Кэмпбеллов сгорает дотла? Это чудо, что никто не пострадал. Я никогда не забуду тот день, когда она прокляла Бекку. Ты помнишь это, Ронан? Прямо там, на зимнем карнавале, у всех на виду. «Желаю тебе быть такой же уродливой снаружи, как и внутри!» — Он усмехается. — Черт возьми, это врезалось мне в память!