Бледнее бледного
Шрифт:
Легкий проказный ветерок, сорвавшийся с гор, подхватил терпкий запах истекающей жизни и мягкой своей ладошкой мазнул прямо по лицу стоящей поодаль девушки. Этого нежного почти незаметного движения было достаточно, чтобы сорвать в мозгу молодой вампирши все с таким трудом воздвигнутые пределы и границы и одним легким взмахом невидимого крыла превратить ее в зверя много более опасного, чем те два, которые только что делили жизнь и смерть посреди пустого двора. Интесса леди Осси Кай перестала существовать, уступив свое тело, душу и разум молодой и безумно – до самого запредельного отчаяния – голодной вампирше. И началось… И закрутилось… Полыхнуло внутри опаляющей
Картинки воспоминаний нахлынули, накрыли и закружились, словно в бешено вращающемся калейдоскопе все помнящем и ничего не забывшем. Даже то, что забыть бы хотелось…
Вот Осси шутя и играючи, перемахивает через невысокую изгородь и мчится к разваленному на песке псу. Еще в прыжке отталкивает ничего не понимающего Мея – да так, что он бедолага отлетает на несколько шагов в сторону, а сама она уже, прильнув к разодранному горлу, жадно глотает горячую, полную жизни кровь. Пьет ее, не отрываясь, что называется – залпом, давясь и захлебываясь, но все никак не может утолить горящий в ней огонь голода, а лишь пьянеет, как иной бродяга после чашки дешевой браги, срываясь в липкие объятья безумия, затмившего собой все и заслонившего целый мир.
Вот широко распахивается дверь, и на пороге дома появляется невысокий рыжеватый мужичок с топором. На хозяина он никак не тянет – слишком молод, тщедушен и глуп, так что, скорее всего, – сынок-переросток или ублажающий мельничью дочку зятек.
Разбуженный лаем и шумом, еще мутный со сна он стоит в одних серых подштанниках, перехватив топор за обух, и смотрит, смотрит на Осси, всю грязную и перепачканную в крови, медленно поднимающуюся над трупом собаки. Она поворачивается к нему, стряхивая тянущуюся с уголка губ тягучую, липкую струйку крови, и делает шаг в его сторону, а он хлопает своими пустыми глазами, и, все одно, ничего не понимает.
– Нитка, Нитка, – зовет он, но, так и не сообразив, что Нитка его уже находится там, куда не докричаться и не дозваться, сам падает с порванным горлом, так и не успев перехватить бесполезный тяжелый топор.
Длинными острыми, почти, что вурлочьими когтями Осси вспарывает слабую и беззащитную плоть, добираясь до сердца, а затем, прокусив его, пьет прямо из источника. Вот оно – истинное наслаждение!
Человечья кровь бурлит и пенится как самое дорогое вино, которое хочется пить еще и еще и снова, и за этим самым «снова» она бросается в дом, отшвырнув в сторону почти до самого донышка опустошенный сосуд в серых подштанниках и с все еще зажатым в руке топором.
Дом встречает ее тишиной. Предутренней и мирной. Но она лжива, обманчива и не может скрыть то, что Осси чует всем своим нутром и чем-то… чем-то новым, что ведет ее, тащит за собой, безошибочно отыскивая дорогу в темноте незнакомого дома.
Старик – вот он хозяин! – он уже много пожил и кровь его стара и крепка, как забродившая ляра [33] , которую упустил нерадивый хозяин. Не очень-то вкусно и, наверное, не очень полезно, но после стольких дней воздержания и с голодухи – сойдет и это…
33
– дешевый крепкий напиток, употребляемый средним и низшим сословием.
Еще комната, и еще юнец – то ли сын, то ли внук – поди тут это мельничье отродье разбери, – но как бы то ни было, а кровь его сильна, вкусна и пахнет солнцем. А главное – Осси почти насытилась и теперь ей нужен только десерт.
Найти его не составляет труда, а поиски почти не занимают времени, потому что Осси точно знает, где его прячут, и идет по дому уверенно, не таясь и никого не опасаясь. Да и некого тут опасаться – почти все обитатели этого дома уже мертвы и выпиты досуха, а потому безобидны, как осенняя трава, и вреда причинить не могут никому. А уж ей и подавно.
Десерт ждет ее на втором этаже, и Осси не спеша, оттягивая удовольствие и наслаждаясь, – просто-таки упиваясь каждым мигом ожидания, – поднимается по широкой аккуратной лестнице, огороженной резными перильцами. Красиво живут в этих краях мельники…
То есть жили…
От этой мысли ей становится почему-то очень смешно, и, будучи не в силах сдержать в себе накатившее веселье, она продолжает подниматься, глупо хихикая себе под нос:
– Жили… Жили себе – жили, красиво так… и вот на тебе… Дожили…
На этих словах смех разбирает ее до такой степени, что молодая вампирша уже не может найти в себе сил сделать еще хотя бы шаг, и останавливается, опершись на перила и согнувшись от неуемного хохота.
Наконец, поборов накрывший ее припадок смешливости и утерев выступившие слезы, она продолжает свой путь. Шатает ее как пьяную, в глазах плывет и жутко хочется спать. В какой-то момент она даже решает, что бес с ним – с десертом, – не стоит он таких мук, и чуть было не поворачивает назад, но воля и привычка доводить все до конца побеждают, и, поборов, внезапно накатившую сонливость и лень, она таки бредет к заветной двери.
– Все. Еще немного и спать. Спать, спать… – Она повторяет это как заклинание, но мысль о том, что между ней сейчашней – такой усталой, измученной и несчастной и желанным, но совершенно недостижимым сном находится досадная помеха, неожиданно приводит ее в ярость. Позабыв обо всем, она в бешенстве вышибает ногой массивную дубовую дверь, которую, находясь в другом состоянии и в другом обличии, и открыла бы с трудом.
Комната была большой и просторной. И по всему, именно тут еще совсем недавно почивал давешний герой в подштанниках. Во всяком случае, половина широкого супружеского ложа сейчас пустовала, а смятая подушка все еще хранила отпечаток его головы. На другой половине высокой двойной кровати, раскинувшись во все стороны и широко разбросав темные, отливающие бронзой волосы, спала молодая женщина. То есть, после того как леди Кай в припадке звериной злобы вынесла входную дверь, раскрошив ее в щепы, девице, конечно, было уже не до сна, но это ничего не меняло. Ни для нее, ни для Осси.
Закончилось все быстро. Бросок, удар и горло наполнилось мягкой, еще сонной, но все равно освежающей, как запах утренней росы, кровью.
Есть уже не хотелось, да и, честно говоря, не моглось, а потому Осси сделав пару небольших глотков, без сожаления отбросила почти полный сосуд, овладеть которым было, скорее, делом принципа, нежели необходимостью. Она была сыта и довольна жизнью. Все о чем теперь она мечтала, так это – о сне. О кратком забвении, которое унесет ее далеко-далеко, позволив оставить в стороне все проблемы и тревоги, и сотрет напрочь боль и горечь последних дней. Но… Но сначала надо было убраться. Хотя гостей и не ждали, но трупы во дворе оставлять не хотелось. Мало ли, как говорится…