Благими намерениями
Шрифт:
Выбрались на поле, с редкими кустарниками. Тёплый летний ветер приятно ласкал кожу. Едва Мольх расслабился, возница помянул лешего и резко остановил телегу.
– Что случилось?
– привстал Земко.
– Сами глядите, - сплюнул он.
К телеге приближались одетые в знакомые сыскарю темно-синие камзолы стражники. Было их двое. Оба упитанные, с щегольски выглядевшими усами. Тот, что выглядел постарше, носил поверх камзола ярко-желтую жилетку, очевидно, чтобы его не смогли не заметить и сбить телегой или лошадьми,
– О, Праматерь! Всё что заработал, всё и отдам, - начал причитать возница, - и зачем только согласился вас везти.
– Так! Нарушаем, значит, - широко расставив ноги и вытерев пот со лба, произнес старший.
– Да чего же нарушаем-то, милсдарь?
– взмолился возница.
– Как чего? Пассажиры бечевкой не привязаны, опасно это.
– Мы развязались только что, - подал голос Земко.
– А ты молчи, малец! Не тебя сейчас спрашиваю!
Сыскарь хмыкнул, в общем-то ему было наплевать на чужие заботы, но облапошившие и его тоже стражники не на шутку раздражали.
– Старший зашел за телегу, присел на корточки. Панкурт с интересом наблюдал, как стражник мазнул пальцем колесо и принюхался.
– А полоса разделительная для кого?
– завопил патрульный.
– К-к-какая полоса?
– изумился возница.
– "Какая полоса?", - передразнил стражник, - двойная навозная. Расчерчено навозом, сразу на выезде из города. Ты как вообще в цех извозчиков попал? Не знаешь, что на разделительные навозные полосы, которые за городом наше ведомство со всем старанием выкладывает, нельзя наезжать?!
Сыскарь прыснул со смеху. Стражники посмотрели на него с несскрываемой злобой.
– Я не наезжал никуда, милсдарь! Это лошадка сама наделала, а уж я колесом...
– А если поедем и проверим?
– Слушай, дорожный, - не выдержал Мольх, - я еду на этом извозчике по делу государственной важности, а ты несешь какой-то бред. Вернусь - лично Гинеусу обо всем доложу! И как ты с честного человека деньги требуешь, и как меня от работы отвлекаешь.
Злоба на лицах патрульных вылезла пунцовой окраской.
– У всех тут дела, да будь ты хоть баба на сносях, а не по делу государеву, закон есть закон, - поднял палец вверх стражник.
– Да, что там. Поехали и проверим, - брякнул возница. Праматерью клянусь, никуда я не наезжал.
– А лошадки-то из Сансэдара у вас?
– заинтересовался стражник помоложе, шепнув что-то первому.
– Ну да. Не видно разве?
– Когда купили?
– Да почитай с год назад!
– Растаможили?
– Ну а как же. Естественно, - заулыбался возница.
– И документ имеется?
– Да что ж я, целый год его с собой таскать должен?
– Понятно. Лошадей конфисковываем в пользу казны. Плюс штраф и три года на соляных копях. Конезаводчики верузийские стараются, работают себе в убыток. А ты...
– сплюнул стражник.
–
– Заорал возница, - чтоб вас леший побрал, сколько я должен?!
– За отсутствие документа четыре, за веревки десять, по пять с каждого пассажира. Не думаете же вы, что я вам поверил?
– Чего так много-то?
– Это я ещё стремена, шпоры, крепления не проверил!
– отрезал стражник, - Кидай вон под тот камень, мы заберём.
Возница раздражённо покидал монеты в пыль, уселся обратно, чернее тучи. Стегнул лошадок:
– Те же разбойники, только в форме!
Земко продолжил возню с бочонком. Мольх сделал несколько глубоких вдохов, стараясь быстрее выкинуть из головы ДПСников.
– Вообще пить не в корчме, не на званом ужине или на худой конец не у себя дома, а хлебать второпях в грязном переулке или на телеге - это удел быдла, - проговорил сыскарь, кувшин при этом, правда, подставил.
– Как это удел быдла?
– Земко приподнял бровь, - Или есть разница где и когда пить? Да кому может не понравится, что мы пьем? Разве, что вознице, и то из зависти.
– Разумеется, разница есть. Ты ведь не испражняешься посреди улицы или на столе в таверне, к примеру?
– Ну вы, милсдарь, и сравнили. Одно дело срать где вздумается, этак ведь и поколотить могут, а выпивать - это совсем другое.
– То есть разницу между "можно" и "нельзя" ты видишь лишь в том, получишь ли ты выволочку за совершенное действие или нет, - саркастически усмехнулся Мольх, - А если никто не видит, то можно и посреди площади кучу наложить?
– Ну, разные вы вещи сравниваете, разные. Вот пьем мы сейчас, так кому от этого худо? А если я штаны спущу и задницу с телеги свешу, то гнусно выйдет. Некультурно.
– Некультурно, - раздраженно бросил сыскарь.
– В этом городе кто-то может говорить о культуре? В городе, где посреди площади люди трахаются, подобно собакам, где на улицах навоза больше чем на свиных фермах, где хамы пьют под открытым небом, засыпая в лужах собственной блевотины.
– Это вы через восточные ворота в город въехали? Там ведь порт рядом. Всем известно, где порт - там и грязь. А то, что народ пьет, так от того, что жизнь тяжелая. На корчму денег нет, а выпить хочется. Не следует таких людей осуждать.
– И при этом вдохновенно орут "Слава Гинеусу - кормильцу!" они тоже от жизни тяжелой?
– Князь наш, дай ему и сыновьям его Праматерь долгих лет, тех, кто беден, из собственной казны пособием облагодетельствует.
Панкурт припомнил толпу, чуть не раздавившую его вместе с конём. В сердцах выругался.
– Замкнутый круг, - ухмыльнулся он, - пьют они от тяжелой жизни, а жизнь тяжелая от того, что пьют. Дешево Гинеус зарабатывает любовь и уважение подданных.
– А чем вам ещё и пособие для бедных не нравится?
– чуть не поперхнулся пивом Земко.