Благими намерениями

Гнитецкий Эмиль, Ковалевич

На заднем дворе всё было скроено по классической схеме: помосты примерно в метр высотой, ступеньки для подъема, специально огороженный ряд для охраны. Хоть папаша Гинеус Второй и отпустил своего младшего сына "в народ", но жил он в княжеском замке и имел два десятка отборных стражников для охраны. Концерт, однако, задумывался, как домашнее, уютное мероприятие. Сцену даже оснастили реевельскими огнями.

Когда Мольх, покачиваясь и жалуясь на больную голову, вошёл в зал и плюхнулся на лавку, Кадрош в сопровождении конвоя в тяжёлых латах, уже взбирался на сцену, держа кифару наперевес. Для него на помосте был приготовлен стул

и маленький столик с кувшином, на случай если у музыканта пересохнет горло. Люди рассаживались, разомлевшие, пьяные и побитые. На сколько хватало сил, сыскарь попытался разглядеть Кадроша, и отметил, что тот был одет в пурпурный камзол с золотым шитьём и узкие штаны из бархата. На плечах красовался плащ, отороченный каким-то дорогим мехом, куча цепочек, браслетов и колец. Волосы его были русые, лицо овальное, выступающее вперёд, со смешным птичьим носом. Каждая деталь его более чем вычурного наряда никак не сочеталась с остальными. И, тем не менее, складывалось впечатление, что всё это сделано специально, чтобы потешить, расположить чернь и представлять себя "в доску своим парнем", а не показывать ей, кто есть кто.

Мольху опять захотелось выпить. Во рту горело и жгло. Голова раскалывалась и трещала, как будто её разбили чем-то тяжёлым и она теперь представляет собой кучу осколков, которые держатся вместе только чудом. Похлопав по карманам, он пытался найти деньги, которые недавно получил. Не найдя их, он пошарил под лавкой, выругался и хотел уже было идти назад к стойке, как кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, сыскарь увидел худощавого человека, протягивающего ему кувшин:

– Милсдарь желает угоститься самогонкой?

Не думая, Панкурт взял предложенную огненную воду и сделал большой глоток. Вытерев выступившие слёзы и занюхав рукавом пойло, он вернул угощение.

– Спасибо, друг... Ик... А ты... вы кто?

– Я...
– осёкся, набирая воздух, - Да вот приехал посмотреть на этого ряженого клоуна!.. Тоже мне княжич. Поёт для последних бандитов и преступников. Тьфу!
– выпалил, простреливая маленькими поросячьими глазками пространство вокруг.

Мольх замотал головой. Болеть она стала чуть меньше.

– А чего он поёт-то?
– спросил своего странного собеседника сыщик.

– Сейчас услышите, - буркнул тот, как-то воровато оглядываясь по сторонам, - Вместо того, чтобы заниматься княжескими обязанностями, про уголовщину поёт!

Сыскарь снова замотал головой, потёр виски.

– Для народа он, видите ли, выступает, - снова заговорил подсевший, - Вот княжеское ли это дело петь для простолюдинов?

– Вроде... Ик... и не княжеское... А с чего он поёт тогда?
– снова спросил Мольх, ещё раз отпивая из предложенной емкости, - Ик, у меня монеты пропали. Украли, наверное. Вроде были...

– Заняться ему нечем, вот и поёт. А монеты охрана Кадроша, наверное, и украла!
– проворковал собеседник, - Они мастера на такие дела!

– Да ладно, а вы... Ик... Откуда знаете?
– удивился Мольх.

– Видел, - возмущённо ответил попутчик, - И не раз уже. Да разве им скажешь что, кабанам этим? Порубят, и ещё сам виноват будешь! Считается, что этот клоун задарма выступает по корчмам, однако стража просто ворует деньги у слушателей! Да они сами из бывших душегубов! Все в прошлом - разбойники и убийцы, только он простил их и поставил себя охранять.

– Вот сволочь-то, а! Этот... Ик... Княжич,

как я посмотрю!
– Мольху начало казаться, что так всё и есть, как говорит ему его новый знакомый.

– Да, я бы за такое, да как же? Хоть по голове бы ему как дать! Вот послушайте, милсдарь, что он петь сейчас будет. Только послушайте.

Тем временем без длительных вступлений Кадрош поздоровался с залом протяжным "Здравствуйте", что было встречено громкими хлопками в ладоши, переходящими в бурную овацию, сел на стул, приладил на колени кифару, запиликал, топая в такт мысками, и запел низким грудным голосом:

Брадобрей, милсдарь Шалахо,

Подстриги меня под графа.

Подстриги меня под графа, дорогой!

Не бывал давно в столице,

Но ведь знаю, что девицы

Взор не обратят на парня с трудною судьбой!

Брадобрей, милсдарь Шалахо,

Знаю, плачет по мне плаха.

Знаю, плачет по мне плаха и топор!

Ты меня для антуража,

Не узнала чтобы стража,

Подстриги под графа, слышишь, просит тебя вор!

Брадобрей, милсдарь Шалахо,

Ты не охай и не ахай.

Ты не охай и не ахай, дорогой!

Беспокоишься, я вижу,

Но не бойся, не обижу.

Заплачу тебе за стрижку щедрою рукой.

Взяв ещё несколько аккордов, Кадрош закончил играть, встал и поклонился залу. Его песню встретили долгими аплодисментами, свистами и криками одобрения. Кто-то развернул плакат, на котором было написано "Кадрош и народ - вместе!".

– Что за...
– пьяно выругался сыскарь, - Мерзкое ворьё... Ик... Стричь под графа?! Да я бы за такое...

– Вот я и говорю, это возмутительно, милсдарь! Хлебните-ка ещё огненной.

– Спасибо... Ик...
– рассыпался в благодарностях Мольх, сделав глоток, от которого его стало уже сильно мотать из стороны в сторону, - Так вы... Ик... говорите, этот кл...кл... клоун Кадрош только такие песни поёт? А что ещё д-делает?

– Да ничего не делает, - шепнул собеседник, - Жирует во дворце и пиликает на своём инструменте. Говорил ему наш князь, возьмись за ум, возьмись! А тот ни в какую. Я, кажется, понял, - подмигнул Мольху, - Он прославляет жуликов и воров, а стража потом ловит этих же преступников, чтобы у них работа была. Рука руку моет!