Благими намерениями
Шрифт:
В один момент кто-то с кем-то подрался, - дело вполне житейское и никого не удивляющее. Но посетители, разгорячённые распитием алкоголя и песнями, словно ждали этого чудесного момента, когда кто-то начнёт махать руками. Из-за других столов со всех сторон стали подтягиваться посетители. Причём, некоторые вставали, а некоторые вылезали. Через пять минут зал напоминал поле брани: перевёрнутые столы, летящая во все стороны посуда, люди, сидящие на корточках и сжимающие руками отбитые головы. Крики, визг, проклятия раздавались отовсюду. Мольха в пылу битвы затолкали ещё глубже под стол, он лежал в позе младенца и булькал во
Ситуация разрешилась просто. Сквозь грохот битвы раздался пронзительный звук труб. Клубок тел, выясняющих между собой отношения, словно вздрогнул и распался на отдельных людей. Наступила тишина, кто-то выпалил: "Трубадуры!". Люди, - кто ещё стоял, кто ползал на карачках, а кто и лежал, - шумно дышали и пытались прийти в себя.
– Кадрош приехал! Кадрош!
– крикнул самый догадливый.
– Точно! Ура-а-а!
– вразнобой ответили наиболее трезвые голоса, количество которых стремительно уменьшалось.
– А мы чуть не забыли!
– донеслось из угла.
Наступил акт братания и взаимопомощи. Те, кто были не сильно пьяны и способны стоять на ногах, помогали более пострадавшим от пива и самогона. Спешно ставили перевёрнутые столы на место, собирали с пола посуду и остатки еды. Ещё минуту назад посетители были готовы проломить сопернику голову первым попавшимся предметом. Сейчас же они обнимались друг с другом и маленьким ручейком выходили на задний двор, куда уже приехал давать концерт Кадрош со своей свитой и охраной.
Младший сын князя, решительно не хотел заниматься государственными делами, а предпочитал "петь о народе и для народа", как он сам выражался. Уставший от дворцовых порядков, захотевший подлинной народной жизни, он стал отцу наперекор. Гинеус Второй поначалу рвал и метал, но позже махнул рукой и разрешил Кадрошу заниматься музыкой, справедливо рассудив отпустить его заниматься любимым делом, лишь бы не устраивал в княжеских покоях семейные дрязги.
Позже, оценив творческие таланты своего третьего сына и услышав об успехе его выступлений, Гинеус, хоть и ворча, но признал, что тот пользуется в народе некоей степенью популярности, но не настолько сильной, чтобы это вызывало какие-то опасения. Кроме того, если быть совсем точным, в трудовом народе Кадрош как раз популярностью и не пользовался, так как народ считал его праздным, но хоть и безобидным бездельником. А по-настоящему Кадроша любила чернь, быдло и последние отбросы общества, которые всегда были готовы ступить на скользкий путь нарушения закона. Для них он и пел.
Мольха наконец заметили, вытащили за ноги из-под стола, кое-как растолкали, отхлестав по щекам. Он с трудом разлепил глаза, завертел головой. Охая и кряхтя, стал оглядывать столпившихся людей. Бечевка, связывающая волосы в пучок, лопнула, и они рассыпались, покрывая плечи. Наконец, сыщик вспомнил, где он, хлопнул
– Эй! Наливайко! Или как там тебя... Мне бы пива...
– потрогал щёки руками. Лицо опухло. Мотнул головой влево, отмахивая чёлку со лба.
– Милсдарь, меня зовут Мутко. А пива пока нет, запасы кончились. Но первач еще остался... Не желаете?
– Закусить бы... Что имеется?
– Огурец солёный хотите?
– Хорошо. Дайте. Парочку!
Мольх похлопал себя по карманам, но не обнаружил ни толлера.
– Ох ты, твою гвардию, мою кавалькаду! Денег-то и нет... Куда ж я свой мешочек дел? Ты не видел?
– Нет, господин, не видел, - невинным голосом сказал Мутко, засуетившись, протирая кружки и столешницу, стараясь не смотреть Панкурту в глаза.
– Плохо, - замолк Мольх, - Слушай, как там тебя... Кабацкий... Лошадь купишь? Породистая, с попоной, послушная, из королевской конюшни. Не абы что. За полцены отдам. Сказка, а не лошадь!
– Мольху хотелось унять ужасную головную боль, особенно сильную не утренним похмельем, а тогда, когда зысыпаешь и просыпаешься в самый разгар пьянки.
Корчмарь задумался, почесал макушку:
– Хорошо, за десять гривеней куплю, милсдарь. Больше нет, - хитро улыбнулся.
"Нет у него... А зубы скалит... Сплошное обиралово!".
– Сорок! Эту лошадь сам Ровид объезжал!
– Милсдарь, двенадцать наскребу...
– Двадцать.
– Ладно, милсдарь, договорились. Лошадь против монет.
– Забирай хоть сейчас.
– Эй, Валуй!
– крикнул корчмарь.
– Ну?
– Не "ну", а сходи-ка к коновязи, отвяжи лошадь и пристрой-ка к нам в конюшню. Господин продал её.
Вышибала обвёл мутным взглядом всех людей, молча развернулся и пошёл на выход.
– Вот монеты, милсдарь, - отсчитал девятнадцать кругляшей трактирный, - А как зовут лошадь?
– Конь! Мою лошадь зовут Конь. Стакан первача-то бесплатно поставь и огурчик. Два, - произнёс Мольх, - Не каждый день лошадей за такую цену покупаешь.
Мутко почесал подбородок и снова задумался:
– Хорошо, господин. Это можно, - развернулся и крикнул женщине, только закончившей мыть пол: - Мещера! Стакан первача и огурец господину Мольху!
– Два! Два огурца господину Мольху!
– воскликнул сыскарь.
Через минуту прибежала помощница с подносом, на котором стоял стакан с мутной жидкостью и два скукоженных огурца на щербатой тарелочке. Улыбнувшись, она поставила поднос перед Мольхом. Тот, скользнув цепким взглядом по ещё колыхающимся и манящим холмикам, мотнул головой, взял стакан и залпом выпил.
– Будем здоровы!
– обжигающая жидкость водопадом провалилась внутрь, обжигая пищевод. На глазах сыскаря выступили слёзы. Два огурца пошли вслед за первачом.
– Внимание! Начинается концерт!
– крикнули с заднего двора.
Мольх мотнул головой, стараясь унять гул, и волнообразной походкой пошёл в зал, так и забыв деньги, вырученные за лошадь, на прилавке. Мутко прищурился, выжидая, что сыскарь вспомнит и вернётся обратно. Стукнувшись головой об столб, он грязно выругался, плюнул в невинное препятствие, погрозил кулаком, обогнул его и пошёл дальше. Когда сыщик скрылся в дальних дверях, корчмарь ловким движением сгрёб монеты и с безучастным видом стал протирать стойку.