Безжалостные парни

Станич К.М.

— Прости. — Рейнджер морщится, глядя на меня со своим мрачным, пугающим выражением. Хотя трудно воспринимать его всерьёз после того, как я видела, как он голышом выпекает ерунду, одетый только в бабушкин фартук. — Чак.

— Или Чарли. Моего дедушку звали Чарли. — Я замолкаю и прикусываю нижнюю губу, оглядываюсь и вижу, что Мика и Тобиас пристально смотрят на меня. — Я не хочу возвращаться. Я не боюсь, кем бы ни были эти придурки.

— Нет, но, может быть, тебе следовало бы бояться? — предполагает Рейнджер, проходя мимо нас и направляясь в свою комнату с таким видом, будто он совсем взбесился. Черч смотрит ему вслед, прислонившись к дверному проёму своей комнаты.

— Ты хочешь, чтобы

мы поговорили с директором? — спрашивают близнецы, когда я оглядываюсь на них. Тобиас явно расстроен; Мика выглядит смирившимся, но разъярённым. Несмотря на то, что я всё ещё расстроена всей этой ситуацией, приятно видеть, что им не всё равно. — Мы можем быть весьма убедительными, когда захотим. — Они оба разводят руки в стороны в хорошо скоординированном жесте.

— Как бы я ни ценила ваше предложение… — начинаю я, но Спенсер перебивает меня.

— Мы все вместе пойдём поговорим с ним, представим твоё дело, — объявляет он, расправляя блейзер и скидывая галстук с плеча, чтобы он висел ровно. Я заметила, что он часто вот так закидывает его назад, будто тот ему мешает. — Я имею в виду, полиция квалифицировала смерть Юджина как самоубийство, верно? Так почему же всё ещё отсылает тебя прочь?

— Если только директор знает что-то, чего не знаем мы, — предполагает Черч, по-прежнему слоняясь в дверях своей комнаты. Он приподнимает одно плечо в элегантном пожатии, а затем улыбается. Это загадочное выражение, и оно заставляет меня задуматься, не единственный ли мой папа, кто знает больше, чем показывает.

— Я написала письмо, в котором объясняю все причины, по которым мне не следует покидать Адамсон, — говорю я позже тем же вечером, протягивая тщательно написанную от руки записку отцу. К его чести, он действительно берёт её, достаёт очки из переднего кармана и начинает читать. Слава богу, чёрт возьми, что мне удалось убедить Студенческий совет — в частности, Спенсера — держаться от этого подальше. Если папа уже пригрозил Черчу задержанием за то, что он торговался от моего имени, то приведение сюда всей команды не принесёт мне никакой пользы.

Арчибальд Карсон — упрямый сукин сын.

Моё сердце воспаряет, когда он поднимает глаза и улыбается мне. Но потом я понимаю, что в этом выражении есть что-то покровительственное, и хмурюсь.

— Я действительно горжусь тобой, Шарлотта, — говорит он, и я приподнимаю бровь.

«Грядёт какое-то «но», я просто знаю это. С моим отцом всегда есть «но»».

Я облизываю губы и переминаюсь с ноги на ногу.

«Пожалуйста, не будь куском придурка», — умоляю я Вселенную, изобретая ещё одно новое оскорбление. Кусок придурка. Хех. Я должна шить футболки.

— В прошлом ты бы закатила истерику или оскорбила меня, чтобы добиться своего.

— Эм, спасибо? — спрашиваю я, думая, что на самом деле его комплимент — это одна из тех ситуаций, когда оскорбления выдаются за комплименты. — Итак, ты собираешься хотя бы подумать о том, чтобы позволить мне остаться?

Папа продолжает улыбаться, но выражение его лица напряжённое.

Чёрт.

— Как бы я ни ценил, что ты нашла время привести убедительные аргументы, боюсь, мой ответ всё тот же. Ты можешь вернуться в Санта-Круз и закончить год со своими старыми друзьями, а можешь начать всё сначала в Лос-Анджелесе со своей матерью.

— Я уже начала с чистого листа, — выдавливаю я из себя, пытаясь сохранить самообладание. Сохранять спокойствие и ровный киль никогда по-настоящему не было

моей сильной стороной. Но я пытаюсь, я действительно пытаюсь. — Потому что ты получил работу мечты. Ты не дал мне права голоса в этом вопросе. На самом деле, ты солгал мне, чтобы затащить сюда. И теперь я здесь, и я хочу остаться, а ты упорно хочешь отослать меня прочь?

— Здесь небезопасно, Шарлотта, — наконец говорит папа, и я приподнимаю бровь.

— Я думала, что Юджин и Дженика покончили с собой, — возражаю я, скрещивая руки на груди. Папа игнорирует это замечание, снимает очки и кладёт их на стол.

— Дело не в этом, — молвит он со вздохом, но я не могу сказать, лжёт ли он мне снова или просто чертовски устал. Я полагаю, что если ученик совершает самоубийство на территории учебного заведения, то это случит плохой характеристикой директору, да? Мне почти жаль его.

— Тогда в чём же дело? — умоляю я, кладя ладони на стол и наклоняясь вниз. — Ты не хочешь, чтобы я была здесь? Это всё? — мой голос немного срывается, и я понимаю, что, хотя я и не признавалась в этом самой себе, я тоже расстроена из-за этой части уравнения. Мы с папой так долго были против всего мира, а теперь он просто покончил со мной? Меня просто отправят через всю страну, как ненужную посылку?

— Конечно, я хочу, чтобы ты была здесь, — говорит он, но уже встаёт и кладёт столовые приборы поверх своей тарелки. — Но обстоятельства изменились.

— Какие обстоятельства? — требую я, следуя за ним на кухню. Одно из окон открыто, впуская прохладный весенний ветерок. Он взъерошивает мои волосы, когда я встаю позади отца, ожидая, пока он сполоснёт тарелку и поставит её в посудомоечную машину, чтобы повернуться ко мне лицом.

— Ты с самого начала была права: тебе не следовало быть подопытным кроликом академии. Это нечестно по отношению к тебе, и это нечестно по отношению к другим студентам. Я получил множество жалоб на то, что ты выходишь из себя. — У меня отвисает челюсть. Почти уверена, что моя челюсть просто свободно свисает с нижней части лица. — Это, и многие студенты расценивают моё отношение к тебе как вопиющий фаворитизм.

— Как же так?! Ты строже ко мне, чем кто-либо другой. — Слова просто непроизвольно срываются с губ, но как только они вырываются наружу, я не могу взять их обратно. Я бы всё равно не стала, учитывая, что это правда. Это всегда было одной из моих проблем с отцом: он в два раза строже ко мне, чем к любому ученику, которого он когда-либо учил. Меня от этого тошнит.

— Отдельная комната, — начинает он, и я делаю шаг вперёд.

— Я разделю комнату со Спенсером Харгроувом, — выпаливаю я, и папа вздыхает. — У него больше нет соседа по комнате. — Я снова облизываю губы, изо всех сил стараясь контролировать свой обычно неуправляемый темперамент. За всё это время папа ни разу не спросил меня, о чём я хотела поговорить. Ему буквально всё равно. Ну и чёрт с ним тогда, я ему ничего не скажу. — Проблема решена.

— Не только это. Есть ситуация с физкультурой…

— Я займусь физкультурой. Я просто переоденусь в кабинке и надену спортивные бюстгальтеры. Ладно, продолжай. Давай разберёмся с этим. — Я выдыхаю, но папа не улыбается. Он явно не ведётся на мои уловки.

— Шарлотта, достаточно. — Его тон не терпит возражений, но я ничего не могу с собой поделать. Я следую за ним в кабинет.

— Продолжай быть честными со мной в отношении проблем, и мы найдём решения.

— Мне нужно наверстать многое по работе, и мне жаль, но моё решение окончательное. — Он садится за стол, и я чувствую, как во мне поднимается желание кричать. Вместо этого я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и разворачиваюсь, уходя и захлопывая за собой дверь кабинета.