Без взаимности
Шрифт:
На обед мы заказываем пиццу и обсуждаем поэзию. Я спрашиваю про Сару Тернер, и Эмма говорит, что та нацелилась на должность Томаса. И что уже была договоренность, как вдруг Джейк Мастерс, декан факультета литературного творчества, привел Томаса, чтобы заинтересовать побольше студентов, чем спровоцировал неприязнь Сары. Не говоря уже о том, что Джейк с Томасом знакомы с колледжа, и, естественно, Саре это не нравится.
День получился веселым, за исключением одного напряженного телефонного разговора Эммы с мамой. Чтобы поговорить, она ушла к себе в комнату, поэтому мне не было слышно, о чем
Дилан, Эмма и Мэтт легко приняли меня в свой круг. За исключением нескольких неловких моментов, когда Дилан с Эммой поглядывают друг на друга, все было просто прекрасно — настолько прекрасно, что, кажется, Мэтт стал моим любимчиком, поскольку тоже любит Twizzlers. Слопав пачку на двоих, мы долго спорили о питательной ценности конфет в противовес дерьмовой еде, вроде яблок или зелени. В итоге я понимаю, что действительно хочу, чтобы нас связывали эти хрупкие узы дружбы. Одиночество больше не кажется подходящим вариантом. Все изменилось в день, когда я вошла в дверь «Лабиринта».
После ухода Дилана с Мэтта Эмма предлагает прогуляться и выпить кофе. Ни от первого предложения, ни от второго я отказаться не могу, поэтому надеваю на себя гору зимней одежды, и мы выходим в тихий воскресный день.
На улице слякотно, повсюду ледяная каша. Снег не шел с начала семестра, поэтому воздух ощущается пропитанным его ожиданием. Мы проходим мимо соседних зданий, меньших, чем тот, в котором живем. Сначала салон красоты, потом продуктовый магазин, после чего появляется «Кофе со сливками». Едва входим внутрь, как нас окутывают ароматы кофе и шоколада.
Но не только. Воздух заряжен чем-то еще, и я мгновенно понимаю причину. Томас. Вон он, стоит у стойки и расплачивается за кофе. Он такой высокий, что ему приходится наклоняться, чтобы разговаривать с бариста. Отсчитав купюры, Томас с рассеянной улыбкой протягивает их парню.
Вчера вечером я снова была его марионеткой и снова играла с собой. На этот раз делала это в темноте. От этого связующие нас нити стали еще сильнее натянутыми и начали казаться более реальными. А я стала смелой и распутной. Можно сказать, преступницей. На этот раз я погрузилась пальцами внутрь и скользнула глубоко. Я ощущала свое тело изнутри и снаружи. Оно было теплым на ощупь, мягким и бархатистым, сочащимся влагой и издающим звуки. Я слушала эти звуки, которые издавала моя вагина — жадная и похотливая. Никогда в жизни я не была так близко знакома с этой часть своего тела. Это ощущалось потрясающе и постыдно. Я нежилась в собственном возбуждении, до тех пор пока на фиолетовые простыни не пролились капли моего удовольствия. Хватая ртом воздух, я корчилась на кровати, не в силах контролировать поведение собственного тела. Было страшно и дико эротично.
— Эй, ты идешь? — зовет меня Эмма, вытащив меня из вызванного воспоминаниями транса.
В пустом кафе ее голос хорошо слышен, поэтому привлек внимание Томаса. Его расслабленная поза в мгновение ока меняется: сжав челюсть, он сразу стал настороже. Его реакция так предсказуема, а неприязнь настолько велика, что я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.
Но моя улыбка исчезает,
Хотя до этого ее ни разу не видела, я тут же понимаю, кто это. Она жена Томаса.
Такая красивая. Просто идеальная. И почти эфемерная. Будто мягкое перо или мыльная пена. У нее шелковистая кожа и естественно-розовые губы. Она выглядит абсолютной моей противоположностью. Застенчивая, тихая и хорошо воспитанная.
Тоже их увидев, Эмма направляется к ним.
— Добрый день, профессор Абрамс. Рада встрече.
— Да. Взаимно, — без особого энтузиазма отвечает он.
С вежливой улыбкой Эмма представляется его жене.
— М-м-м, здравствуйте. Я Эмма Уокер, а это Лейла Робинсон. Мы учимся у профессора Абрамса.
— Здравствуйте! Я Хэдли, — с легкой улыбкой отвечает она. Ее голос… Я даже не могу его описать. Тишайший из всех звуков и такой… мелодичный.
Не сомневаюсь, что Томас влюбился в нее с первого взгляда. Да разве можно устоять? Она вдохновляет на поклонение и преданность.
В груди что-то сжимается, будто сердце уменьшается в размере. Мне хочется узнать, что же нужно сделать, чтобы меня полюбили. Быть может, стать менее сумасшедшей или менее эгоистичной, или менее… поломанной.
Когда взгляд золотистых глаз Хэдли обращается ко мне, я с усилием сглатываю и пытаюсь улыбнуться. Мне стыдно. Подобное чувство я испытала и вчера, когда появилась Сара. Хочется спрятаться за спиной у Эммы. Мое безобидное увлечение перестало быть таковым.
Подойдя ближе к Хэдли, Томас с неохотой присоединяется к взаимным приветствиям.
— Да, это моя жена, а вот этот парень — Ники, Николас, наш сын.
Он только что сказал «сын»? Сын…
У него есть ребенок. Томас отец.
Все становится хуже с каждой минутой. Давай спрячемся, пищит мое ошалелое сердце. Я мастурбировала с мыслями о мужчине, у которого есть ребенок.
Ребенок, от которого я не могу глаз оторвать.
У малыша голубые глаза, темные волосы и розовые щечки. Сидя в коляске, он дергает ножкой и гулит, прижав ко рту пухлый кулачок. На нем черно-белая шапочка, шарф и дутый фиолетовый жилет. Он носит одежду моего любимого цвета!
— Боже мой, какой милый, — говорит Эмма и садится на корточки. — И такой маленький. Сколько ему?
— На следующей неделе будет шесть месяцев, — отвечает Томас.
Он с такой гордостью смотрит на Ники, с такой нежностью. Подобного выражения лица я у него никогда не видела. Оно смягчает черты и немного тушит его по обыкновению горящий взгляд. Томас выглядит таким молодым и счастливым. Он с нежностью проводит кончиками пальцев по голове Ники.
А вот Хэдли… Возможно, дело в игре ярких солнечных лучей, но, клянусь, когда она смотрит на Ники, я замечаю на ее лице… опаску. Уголки ее мягких розовых губ опускаются, а под глазами появляются мешки. Ее реакция мне непонятна. Хэдли резко отводит взгляд, будто больше не может смотреть на сына или мужа.